Квартира На Перекрестке

Корье

Присев к журнальному столику, Курье курил сигарету и слабо постукивал кончиками пальцев по гладкой поверхности стола. Хьюстон стоял спиной к окну и задумчиво курил трубку.

- Ваш друг сделал свой выбор, мистер Хьюстон, - тихо проговорил Луиз. - Пора и нам подумать о себе.

- Вы правы, мистер Корье. - Лил поглядел в окно и воскликнул: - Там пожар! Горит странное здание за перекрестком.

- Лил подошел, взглянул вниз и, побледнев, прошептал:

- Боже! Ведь это - мой дом...

Пламя охватило красивое двухэтажное здание и две башенки, пристроенные к нему по бокам. Огонь извивался, облизывая алыми языками стены и окна, и отражения на мокром асфальте качались, дрожали, дробились. Казалось, огненные языки то отскакивают от дома, то подползают к нему опять. Внезапно пламя стало уменьшаться, втянулось в окна и исчезло внутри здания. Через минуту исчез и сам дом. перекресток вновь погрузился в грустный мокрый свет уличных фонарей.

- Это же мой дом, - повторил, сжимая руками виски, Корье. - Понимаете? - Он вернулся к столику, закурил новую сигарету и взглянул колючими глазами на Лила. - Понимаете, сэр, так горело родовое гнездо моих предков. Сторнабл продемонстрировал мне это еще раз. - Луиз горько улыбался, следя за колышущейся паутиной дыма.

- Это было на вашей родине? Осталось там?

- Это осталось здесь, - Корье показал себе на грудь. - Там остались только руины.

- Его разбомбили во время войны?

- Нет, войну он выстоял.

- Что же тогда? - не унимался Лил, хотя чувствовал, что его собеседник не очень желает впускать постороннего в свои воспоминания.

Помолчав несколько секунд, Корье заговорил, откинувшись на спинку кресла и подняв глаза к потолку:

- Хорошо, я расскажу вам, мистер Хьюстон, все до мелочей. И попробуйте понять меня и не осудить слишком строго, как делали все, кто слышал эту историю. Хотя таких было немного...

Корье сделал последнюю жадную затяжку, затушил сигарету в пепельнице и начал свой рассказ, а дым все еще потихоньку выходил из него, словно Луиз тлел изнутри.

- Я родился в богатой дворянской семье. Род мой хоть и не очень древний, но довольно известен в стране. Дворянский титул, герб и земли были пожалованы королем моему прапрадеду за верность и преданность короне. Затем почти каждый из моих предков был на государственной службе. Некоторые добирались до самых вершин власти, некоторые останавливались на полпути. Один я сошел с дистанции почти в самом начале, и виной тому - любовь.. Да. Но - все по порядку. И не перебивайте меня, пожалуйста. Чтобы понять, важно всё, даже самая последняя мелочь.

Я рос, окруженный заботой. Меня очень любили в семье, наверное, потому, что был самым младшим. Два моих старших брата занимают сейчас довольно видное положение в обществе и, я уверен, редко вспоминают обо мне.

Но раньше все было по-иному. У меня было три брата и сестра. Отца я обожал. Когда мне исполнилось пятнадцать, ему было уже за шестьдесят. Имея звание генерала, он участвовал в трех войнах, и его парадный мундир напоминал рождественскую елку от обилия наград. Отец казался очень строгим, и многие, даже прислуга в доме, побаивались его. На самом деле, не было человека, мягче и добрее его. Я, как сейчас, вижу его тонкие женственные движения, слышу спокойный приятный голос. Вижу его пышные бакенбарды: когда он на кого-то сердился, они шевелились, словно водоросли на дне океана, и отец становился похожим на доброго подводного царя.

И вот наступила та зима, когда мне исполнилось шестнадцать. Был дождливый декабрьский день. Только недавно растаял выпавший накануне снег, мороз отступил, вновь вернулась промозглая слякоть и влажный унылый туман. У меня были рождественские каникулы, я сидел в своей комнате и глядел на липовую аллею, ведущую от дома к въезду в нашу усадьбу. Под моим окном росла яблоня, в том году яблок уродило много, и мы с братьями собрали обильный урожай. Но одно яблоко осталось, видимо, спрятавшись в листве. И когда листья опали, оно обнажилось - рядом, из моего окна можно было дотянуться к нему. Перед каникулами, до морозов, я приезжал домой и видел яблоко, но оно мне казалось зеленым, с желтыми, размытыми, словно кляксы, пятнами. А в этот раз, в декабре, оно стало коричневым. Мне нравилось смотреть на коричневое яблоко. Я мечтал о путешествиях в далекие страны, где будет обязательно тепло и весело. Яблоко висело коричневым солнцем на тяжелом, сдавившем горизонт клочьями тумана, унылом небе. Дальше от дома туман сливался в единое серое ничто, притягивал небо к земле, словно пытаясь укрыть ее этим серым одеялом.

В тот день отец приехал рано, еще просматривалась вся аллея, до самых ворот. Обычно отец шел к дому с кем-нибудь из офицеров, но в тот день он казался один. Никогда не забуду его одинокую стройную фигуру. На нем был парадный белый костюм, а поверх костюма - шинель пепельного цвета с золотыми пуговицами и серебряными погонами. Он шел, не спеша, поглядывая на небо, затем посмотрел на окна и, увидев меня, взмахнул приветственно рукой. Я даже не успел ответить ему, как послышались выстрелы, они казались глухими, далекими и безобидными, я даже не понял сразу, что стреляют. Отец весь сжался, но не побежал, а лишь ускорил шаг. Он был еще далеко от парадного входа, когда у ворот в конце аллеи затормозил автомобиль и из него ударила длинная автоматная очередь. Отец остановился, посмотрел на меня, затем на небо, покачнулся и упал лицом на посыпанную мелким гравием дорожку.