La Farfalla

7

1924 год

Четкие линии побережья и яркие оттенки зелени от изумрудного до оливкового. На губах – привкус вина из санджовезе. У местных виноделов оно было молодым и пьяным. И воздух, которым невозможно надышаться. Таким был его дом. Таким он помнил его. Такой предстала Маремма перед его взором теперь. Много-много месяцев спустя. А кажется, спустя целую эпоху.
Леопольд Савелли ди Риньяно выехал на мост, соединявший Монте-Арджентарио с материком. Вел сам, напряженно сжимая руль вспотевшими ладонями – было, и правда, жарко. Сосредоточенно вглядывался в дорогу, с ужасом осознавая, что это в нем и вокруг него все изменилось. А то, что было здесь, что оказалось важным, осталось прежним. Словно бы не коснулось его время. Словно бы не существовало ничего за пределами этого места.
Он въехал в городок, узнавая прежние улочки. И самое большее, что в них отличалось от того, что было два года назад, это подкрашенные ставни или высаженные на клумбах цветы.
И ему снова двенадцать лет. И он впервые видит у церкви пятилетнюю девочку с синими лентами в волосах. Знал бы он тогда, что потеряет покой от этого воспоминания. Оказывается, так просто – он полюбил ее еще тогда. Может ли любить ребенок? Наверное, только детям и дано любить без оглядки.
Ему семнадцать, и его забирают в Рим. Учиться и становиться мужчиной. Она сбегает из дома, чтобы проститься с ним и подарить на память стихи, выписанные старательным почерком ученицы на альбомном листе. «Ты ведь приедешь сюда будущим летом?» - спросила она с легкой улыбкой, играющей на губах. Тогда как в глазах было неподдельное горе, которое она тщетно пыталась скрыть. И он просил ждать, ведь он непременно приедет летом.
Ему двадцать два, и он идет на войну. Ей пятнадцать, и она сжимает в руках его пальцы, не желая его отпускать. И повторяет снова и снова: «Я буду молиться о вас каждый день, только возвращайтесь!» Он же бросается словами, бахвалится и не может налюбоваться на себя самого в военной форме. Он теперь офицер. А она – всего лишь девочка, которая бродила за ним тенью, когда он был мальчиком. «Я вернусь, - важно отвечает он ей, - нужно подождать совсем немного».
Ему двадцать шесть. И центром его жизни становится она. Вечно ждущая его в маленьком городке, выбегающая на порог ресторанчика, чтобы встретить его. Будто мотылек, бросающаяся на свет. Как верно имя, которое двенадцатилетний мальчишка дал девочке с лентами в волосах. Фарфалла. И больше всего на свете боялся он, чтобы она не опалила свои крылья, касаясь ими раскаленных углей.
Ему тридцать. И он ловит Фарфаллу, чтобы пригвоздить к пылающей лучине. Нет, не нарочно. Он сам пригвожден к ней. И сам горит. Давно уже горит. Она все еще верит, что выход есть. Он знает, что нет и быть не может. Но раз за разом заставляет себя верить в то, что возможно все изменить. Нет, невозможно. Тогда было невозможно. Для этого он был слишком слаб.
Леопольд скрежетнул зубами и сбавил скорость, подъезжая к ресторанчику Делла. Здесь тоже ничего не изменилось. Только во дворике, кроме прежних нескольких столиков, выставлявшихся днем, построили небольшую альтанку. На первый взгляд простую, но очень тонкой работы, видимо, искусного краснодеревщика. Задержав взгляд на альтанке, он остановил автомобиль, а после взглянул на широкие двери. Прежде она всегда выбегала к нему. Как давно это было. Как немыслимо давно.
Савелли вышел из машины и проследовал в ресторан, замешкавшись у входа. Внутри все тоже было по-прежнему. А потом глубоко вдохнул и скорее почувствовал, чем увидел – она стояла совсем рядом.
- Здравствуй, Леопольд, - раздался тихий, немного глухой голос.
Алессия пристальным взглядом рассматривала его лицо, каждую черту, каждую новую морщинку. И увидев, что искала, приветливо улыбнулась. Его больно ударило в грудь от этой ее улыбки.
На ней было светло-серое платье, в котором она казалась совсем другой, чем он ее помнил. Чуть подкрашенное лицо. Все такое же красивое. И волосы. Волосы Алессия остригла.
- Здравствуй, Фарфалла, - ответил Леопольд, надеясь, что его голос звучит спокойно. Хотя покоя он не ощущал ни единого дня с тех пор, как покинул ее.
- Пообедаешь? – спросила она и привычно протянула руку приглашающим жестом. – Мы больше не славимся самой лучшей лазаньей. Но все же сможем тебя угостить.
- Было бы замечательно, - он разучился улыбаться, сил хватало только отвечать, но не изображать из себя того, кем не был – просто гостем. Прошел к одному из столиков и запоздало спросил: - Что синьор Делла? Как он?
- Хорошо, спасибо. Но теперь он нашел себе иное занятие. Оно ему больше нравится, чем лазанья, - рассмеялась она.
- Так ты теперь управляешь рестораном? – почему-то он удивился, хотя что было удивительного в том, чтобы дочь ресторатора занималась рестораном?
- Можно и так сказать.
Леопольд кивнул и все-таки сел. Потом снова смотрел на нее, чувствуя, как неумолимо затягивается пауза. Впрочем, что такое пауза на несколько минут после двухлетнего молчания? Его молчания.
- Амароне у вас еще имеется? – тихо спросил он.
- Имеется, - кивнула Алессия, подозвала работника, попросив его принести вина, и присела за стол.
Когда тот ушел, Леопольд выдохнул. И снова посмотрел на нее. Спросить вежливо, как теперь поживает она? Какая еще вежливость может быть между ними? Что-нибудь вообще может быть между ними сейчас, после всего, что он натворил?
- Как ты живешь? – все же спросил он. – Ну… кроме ресторана и прически… Прическа красивая.
- Нынче модно, - отмахнулась она от незатейливого комплимента и, помолчав, добавила: - Как живу? Как фарфалла. Легко.
- Порхаешь?
Алессия снова рассмеялась.
- Иногда в жизни бабочки появляется цветок, на котором она находит отдых. Не замечал?
- Может быть… Не задумывался… Да я и других бабочек, кроме тебя, не знаю. Значит, ты счастлива?
- Да, Леопольд, я счастлива, - мягко ответила Алессия, и взгляд ее обратился к чему-то невидимому ди Риньяно, сидевшему напротив.
Что он мог, этот мужчина, сидевший напротив?
Порадоваться за нее и уйти.
Порадоваться, выпить бокал амароне и уйти.
И никогда в жизни больше не испытывать такой беспомощности, как в эту минуту.
- Я приехал к тебе, - вопреки здравому смыслу произнес Леопольд.
Она чуть нахмурилась, пытаясь понять, о чем он говорит.
- Что ж… тогда это неожиданно. Однажды я перестала тебя ждать.
Ему снова показалось, что в его грудь что-то больно ударило. Удар был едва ли сильнее предыдущего. Наверное, потому что сейчас он чувствовал, что иначе быть не могло.
- Я понимаю. Я знал, что ты перестанешь. Я потому и исчез, чтобы ты перестала… Я не хочу оправдываться… Хочу просто… чтобы ты поняла меня. Выслушаешь?
Она и без того понимала. Прежде всего, что приехал он вновь не ради нее, а ради себя. И именно он нуждался в этом разговоре. Фарфалле же было совсем не сложно его выслушать.
И после упорхнуть к своему цветку.
Она улыбнулась и кивнула. Он тоже кивнул, завороженный ее улыбкой, и заговорил:
- Я действительно собирался тогда на тебе жениться… Правда. После всего – это единственное, что было бы правильно сделать. В Рим я ехал с твердым намерением поговорить с отцом, но видишь ли… Я так никогда и не… - замолчал. Снова стал искать что-то в ее лице. Но разлепил губы и продолжил: - Дома меня застала весть о его скоропостижной кончине. Врач сказал, что его погубила выпивка. Сердечный приступ, но накануне он надрался… Из его комнаты как раз убирали бутылки, когда я туда вошел. Те деньги, которые он получил от продажи виллы, и что остались от выплаты долга, украл Карл. И проиграл в карты. Карл – вечная наша боль. После похорон оказалось, что часть моего наследства давно потрачена, а дом заложен. Мне нужно было что-то делать, чтобы спасти наше имя. И чтобы вылезти из нового долга. У меня не было времени. И… я отрезал себя от тебя. Я запретил себе думать, вспоминать… И женился на женщине, которую выбрал для меня отец. Тогда мне верилось, что иначе нельзя. А потом… оказалось, что я в действительности никому ничего не должен был доказывать… мог похоронить отца, вернуться за тобой и уехать куда угодно…
Он замолчал и опустил глаза. А она продолжала смотреть на него, будто ожидая, что еще он может сказать. Несмотря ни на что, она слушала его внимательно, стараясь разобраться в себе – что значат для нее его слова. Пытаясь представить теперь, как все сложилось бы, если бы два года назад он действительно вернулся за ней. Что бы тогда было сегодня? Насколько важно ей то, о чем говорит Леопольд?
- Каждый из нас сделал свой выбор, - медленно сказала Алессия, глядя в его измученные глаза. Ей было жаль его, и она накрыла его пальцы своей ладонью. Мимолетный жест, который ни к чему не обязывал, но и оставался утешением. – Ты поступил так, как счел нужным. Не терзай себя.
- Я ошибся, Фарфалла. Слишком жестоко, чтобы исправлять… Но и жить так не могу.
- Я понимаю…
- Понимаешь? Действительно понимаешь? Значит ли это, что можешь простить?
- Простить? – переспросила она. – Я давно простила тебя.
Он нервно сглотнул и опустил глаза. Если бы она проклинала его, это было бы проще. Не было бы этой теплоты и доброты в голосе. Если бы желала расцарапать его лицо, он скорее бы заключил ее в объятия – успокаивая. Если бы она не пустила его на порог, он бы знал, что ей не все равно.
Леопольд открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрыл его, понимая, что не знает, о чем говорить. Вернее, зная, но не представляя, какие должны быть слова. Если слова – мерило ценного, то он уже однажды наболтал слишком много. И не смог ответить за сказанное.
Едва он решился снова попробовать, от двери послышался шум, и под грозный детский крик в ресторан вошел мужчина, с годовалым ребенком на руках.
- Андреа, - увещевал он, - в конце концов, у нас был уговор. Ты согласился, что сегодня прогулка будет тихой! И что в итоге? В следующий раз гулять пойдешь с дедом. Алессия! – выкрикнул он в конце и замер, глядя на Фарфаллу. И еще более – на Савелли возле нее.
Алессия тут же подхватилась со стула и подошла к мужу. Малыш, недолго думая, ухватился за ее ожерелье, засунул в рот самую большую бусину, всхлипнул и успокоился. Она поцеловала черную макушку и, сняв с шеи бусы, улыбнулась:
- Без любимых игрушек гулять не желает, да?
- Прости, но завтра я залезу в твою шкатулку и возьму что-то с собой. Иначе мы оба сойдем с ума.
- Надо было сразу так сделать. Куда собрались?
- Он – к Никколо. Я его отнесу и пойду по делам.
- Это надолго?
- У Чезаре быстро не бывает.
- Не бывает, - вздохнула в ответ Алессия и поцеловала обоих своих мужчин по очереди в щеку.
Старший из них кивнул и скрылся за дверью, унося ребенка. Леопольд по-прежнему молчал, продолжая смотреть на Фарфаллу. Сколько длилась эта тишина, не сказал бы ни один из них. Нарушена она была хлопком двери где-то в доме – ее муж вышел во внутренний двор, откуда можно было пройти на улицу, минуя зал ресторана. Только после этого Савелли очнулся.
Встал из-за стола и подошел к Алессии. Протянул было руку, чтобы коснуться ее, и тут же опустил, будто сил не было.
- Я люблю тебя, - сказал он. – Я опоздал, но я люблю тебя.
- Что? – думая о своем, отозвалась Алессия. – Нет, ты не опоздал. Ты не приехал. Тогда не приехал.
- Я приехал сейчас, - зашептал Леопольд. – У меня с Тори все кончено. Мы уже два месяца не живем вместе. Развестись с ней я не могу. Ты это понимаешь. Но я хочу уехать с тобой. Куда угодно. Ты будешь моей женой. Мы оба это знаем. И ребенок… Это будет мой ребенок, если только ты позволишь, если согласишься…
- У Андреа есть отец. А у меня есть муж, - ответила она без колебаний.
И услышав свои слова, поняла, что только так и может быть. Леопольд ди Риньяно остался в прошлом. В хорошем, по-своему счастливом. Но в прошлом. Теперь у нее есть настоящее. Которое ей было важнее и дороже всего свершившегося. Настоящее, которое она никогда не променяет ни на чьи обещания.
До сегодняшнего дня она даже не замечала, что ни разу не вспомнила о Леопольде с той минуты, когда дала согласие Жанлуке выйти за него замуж.
До сегодняшнего дня ей ни разу не пришло в голову, что Жанлука подарил ей будущее, которого без него у нее никогда бы не было.
Алессия неожиданно почувствовала пустоту вокруг себя, а сердце болезненно дернулось за тем, кто заботился о ее счастье.
Жанлука.
- У меня самый замечательный муж на свете, - мягко проговорила она. – Я вряд ли его заслуживаю. Но буду последней дурой, если откажусь от этого прекрасного человека.
Его ударило в третий раз. Ударило жестоко, больно, до мучительного спазма в сердце. Леопольд побледнел. Все было правильно. Все было так, как должно было случиться. Если два года назад он оказался слишком слаб для выбора, теперь выбирать он не мог.
- Значит, надежды у меня нет? – спросил Савелли.
- Попробуй помириться с женой, – слабо пожала Алессия плечами. – Ты прости, мне пора.
- Ты говоришь, будто мы чужие… - прошептал он, словно не верил себе, шагнул к ней, оказался совсем близко.
- Мы и есть чужие. И теперь я думаю, так было всегда. Но мы этого не замечали.
Лицо Леопольда Савелли ди Риньяно сделалось непроницаемым, но уставшим. Таким этому лицу суждено было остаться уже навсегда. А потом он сказал таким же, как лицо, голосом – спокойным и уставшим:
- Да, прости, что задержал тебя. Мне просто очень нужно было повидать тебя. Сегодня я вернусь в Рим. Обещаю больше не надоедать.
- Я рада была встретиться с тобой. И надеюсь, ты еще будешь счастлив. Прощай!
Она еще раз долго, пристально посмотрела на него и бабочкой выпорхнула из ресторана, словно ее и не было.