Лаур-Балаур. Недетская сказка

Размер шрифта: - +

6. Вода живая и вода мертвая

Донельзя привычная белизна палаты ударила по глазам, только недавно видевшим солнечно-зеленую сияющую картину. Кое-как выбравшись из черного сиденья коляски, ощущая чуть выше лопаток - но не дальше - жаркую липкость пижамной ткани, Ион, кряхтя, поочередно втащил на кровать ноги и откинулся на подушку. Несмотря на работающие по всему госпиталю сплит-системы, жара в помещении чувствовалась куда сильнее, чем на улице - или же так только казалось из-за массы избыточных усилий, прилагаемых Ионом, чтобы иметь возможность хоть как-то передвигаться.
- Но зачем, скажи, я ему понадобился? - молвил Ион, отдышавшись.
- Не бери в голову. Просто прежние собеседники ему надоели, и он ищет новые свободные уши. - Тоадер лязгнул подножками коляски, задвигая ее в угол. - Вот и все.
- Он знает, как меня зовут.
- Все отделение знает, как тебя зовут. Запомни, если знает хоть одна медсестра - тотчас будут знать все.
- Нет, Тодераш! Ты не понимаешь.
- Как же прикажешь тебя понимать, Иоане?
- Йоница Фэт-Фрумос - вот как он назвал меня.
Усталость была, наверное, тем единственным, что помешало Тоадеру от души расхохотаться; вместо этого на лице его возникла яркая, как радуга, улыбка, и точно так же, как радуга, быстро погасла - после шестичасовой операции сил у него не хватало даже задержать эту улыбку чуть дольше.
- Ну ведь похож же!.. Ты в зеркало себя видел? Чем не Фэт-Фрумос? Тебе бы с такой внешностью сниматься в кино, в плаще и с палашом с драконами в кадре биться. Это я - предпоследний потомок древнего румынского рода - на роль эту вряд ли сгожусь, а ты у нас хоть завтра.
- Да не смейся ты! - обиделся Ион. - Я правду говорю. Откуда он про Параскеву узнал?
- Про кого?
- Разве не ты ему сказал? - Ион поймал откровенно недоумевающий взгляд темных глаз Тоадера и осекся: - Не ты, значит... Тогда кто?
- Параскева - это старушка из твоего сна? У которой был какой-то волшебный зубр?
- Ты что, запомнил все мои бредни? - Ион удивленно поднял брови. - У тебя же столько пациентов кроме меня...
- Да, Иоане, но не каждый из них мне рассказывает сказки, - светло усмехнулся Тоадер и мотнул головой, отгоняя зевоту. - И не каждой сказке я верю. Все, больше не могу, глаза закрываются. Встретимся на вечернем обходе; если я прямо сейчас не засну, скоро начну тоже видеть сказки, как и ты. А это мне пока что без надобности.
На ходу он стащил с головы синюю шапочку и, только со второй попытки сунув ее в карман халата, вышел в коридор. День, пролетевший быстрее мысли, уже клонился к закату: тени постепенно удлинялись, и солнце, моргающее в шуршащей листве, рыжело, но до вечера было еще очень много времени, и Ион даже не знал, чем себя занять. Бесконечное перебирание писем в электронных ящиках - хоть бы одно оказалось мало-мальски содержательным! - только съедало батарею в смартфоне; звонить кому-либо он не хотел, да и смысла в этом не было - все его дела, насколько можно было так назвать агонирующее состояние его компании, держались сейчас на Георге Чеботару и земляных отвалах на территории недостроя в Сату-Маре - проекта, который высосал из них последнюю кровь вместе со средствами на реализацию, окончательно убив надежду выкарабкаться из этой бездонной долговой ямы, точнее говоря, котлована.
Йоница Фэт-Фрумос выбрался бы.
Это была даже не мысль, промелькнувшая сейчас подобно вспышке в Ионовом сознании, а сказанная чьим-то четким, уверенным голосом фраза, - сказанная так явственно, что Ион всерьез испугался и, вздрогнув, сел в кровати, оперевшись на руки. Однако вскоре наваждение развеялось, и от него осталась только лихорадочная уверенность, граничащая с отчаянием. Все из-за этого старика, черт возьми: пока есть хоть кто-то, кто верит в тебя, даже тогда, когда ты сам в себе разуверился, - стоит стараться, уже не для себя, но только ради него. Ведь может случиться и так, что у тебя в конце концов все получится - и получится именно благодаря этой, чужой, вере в то, что ты справишься.
Или не получится, но, по крайней мере, он, этот верящий в тебя, непременно скажет, как хороша была твоя попытка, а не то, почему она не удалась.
Оглянувшись на дверь - вроде бы плотно закрыта, значит, никто не увидит, а врачебный обход еще нескоро, - Ион сделал пару глубоких вдохов, будто бы перед погружением в воду, и, отталкиваясь руками, начал сползать с кровати. Делал он это значительно быстрее и увереннее, чем ночью, словно хватаясь за сверкнувшую, как хвост сказочной голубицы, надежду. Свесив обесчувственные ноги, Ион задержался на самом краю кровати, чтобы перевести дыхание, и выпрямился, уцепившись за прикроватный поручень. Он должен, должен дойти до этого клятого подоконника, он уже забыл, правда, как это делается, - но ничего! Всего пара шагов, нормальных, человеческих шагов - раз... два... Это же так просто: раз... раз... раз...
С третьей попытки стопа тяжело скользнула по полу и опустилась на него с глухим шлепком. Рука, держащая ногу под коленом, тряслась, и мышцы на предплечье то и дело сводило от напряжения. Теперь - левая. Ну же, еще чуть-чуть, - Ион сцепил зубы и передвинул другую ногу точно таким же образом. Прикинув расстояние и то, что отсюда как раз сможет достать до подоконника, Ион вытянул вперед почти что одеревеневшие руки и ухватился за белый пластиковый откос в расчете подтянуться - но лишенная воли половина туловища поначалу не сдвинулась ни на дюйм, а затем как-то странно изогнулась в пояснице; ноги подкосились, и Ион, процарапав ногтями стену, всей своей тяжестью обрушился на пол, подвернув обе стопы сразу.

*  *  *

Первое, что увидели глаза, едва открывшись, было неестественно зеленым. Зеленое море, зеленое небо или земля это были, Ион не разобрал, даже ощутив на щеке холодные капли - то ли росы, то ли дождя. Конечно, то была земля - прекрасный душистый луг, простирающий свою некошеную ширь далеко за горизонт - и Ион лежал на этой земле ничком, видя перед собою одну лишь бескрайнюю искристую зелень.
В уши лилась чья-то дивная песня, не перебиваемая ни задорным флуером, ни меланхоличными напевами ная - просто стройный хор голосов, нежных, девичьих, звенящих как серебристая паутина под дуновением рассветного ветерка. Голоса убаюкивали, успокаивали, возносили высоко-высоко, и под их волшебным звоном разбивались оковы тягостных дум, а мысли становились легче самого прозрачного горного воздуха. Ион приподнялся на руке; с плеча его медленно спустилась темно-алая ткань плаща, накрыв луговую траву под собой - очень мягкую, будто бы шелковую, траву, которая не кололась и не резала пальцы, да и к тому же имела весьма причудливый вид: ровно по четыре травинки вся она была сплетена в подобия тонких косиц, и коротенькие эти травяные косы, устилающие чудесный луг, колыхались точь-в-точь как волосы на голове от каждого вздоха ветра.
Повернуться на спину Ион, к своему немалому удивлению, не смог, и ему ничего не оставалось больше, как улечься набок, будучи наполовину укрытым собственным алым плащом.
- Долго же я спал, - промолвил он, как можно шире раскрывая глаза, чтобы сбросить с себя остатки дремы.
- И спал бы еще дольше, витязь, если бы не я, - отвечал Иону еще один девичий голос, стократ звонче и красивей тех, прочих, голосов, до сих пор продолжавших петь. Ион увидел совсем рядом с собой подол темного платья, шитого золотом и самоцветами на манер царских одежд; он поднял голову, дабы рассмотреть хозяйку драгоценного одеяния, но глаза его ослепило немыслимой силы светом, так, что он успел заметить только длинную, до самой земли, косу, украшенную багряными цветками роз.
- Кто ты? - спросил Ион незнакомку.
- Иляна Косынзяна, сестра Солнца Красного, - прозвучало в ответ. - А вот кто ты будешь, мóлодец?
- Йоницей мать с отцом нарекли, Фэт-Фрумосом люди прозывают.
Рассмеялась Иляна Косынзяна, да так звонко и громко, что птицы в облаках кричать перестали:
- Да разве же ты Фэт-Фрумос, витязь? Фэт-Фрумосу самые лютые враги нипочем, не взять его ни палицею, ни мечом, ни хитростью да лукавством, ни злом да коварством - потому как равного по силе ему сложно сыскать на этом свете. А ты? Сказал бы мне спасибо, что жив остался.
Опечалился Ион; попытался он снова повернуться к Иляне Косынзяне, но снова ударил в глаза ему свет, да и ноги со спиной его не слушались.
- Что со мной случилось?
- Я на тебя мертвого набрела, здесь прямо, вот на этом лугу. Изрубил тебя в куски драконов сын, да змеям-прислужникам своим наказал те куски по разным сторонам растащить, и кликнуть вороньé пировать.
- Что же получается, я бился с драконом?
- Если бы ты, витязь, с ним самим бился, а не с сыном его, навряд ли я оживить бы тебя сумела, - вздохнула Иляна Косынзяна, - а так хоть тело срослось, и то хорошо: мертвой-то воды у меня вдоволь. Только вот живую мне не достать.
Она поставила на траву простой глиняный кувшин, вокруг горлышка которого бежала синеватая вязь.
- Да и черт с нею, с водою этой, - отмахнулся Ион. - Одна беда: встать никак не могу, с землей сросся будто. Вот кабы помогла ты мне подняться, красавица, а я для тебя что хочешь сделаю.
- Вот потому и не можешь ты подняться с земли, витязь, - молвила Иляна Косынзяна, - что не сбрызнуты раны твои живой водой. Без нее ты так и останешься лежать, пока сам в землю не превратишься. 
- Как же найти ее?
- Вот в том-то все и дело, что никак. - Звонкий голос Иляны Косынзяны погрустнел и стал тише, а отдаленная песня, звучащая все это время, смолкла. - Сама думала, что помогла, да, видать, поторопилась... Кувшин с живой водой в замке великого Змея-дракона Лаура-Балаура спрятан, в самой высокой горнице, там, куда птицы не долетают, где облака не проплывают. И взлетела бы птицею, и проплыла бы облаком, да хода мне туда все одно нет; семь дверей ведут в горницу, каждая о семи запорах, о семи ключах - а сам кувшин Лаур-Балаур принакрыл сверху старой своей кольчугой, которую не то что поднять - с места не сдвинуть.
Вздохнул Ион горестно, да ничего не поделаешь: великое множество толков ходило среди запуганного до смерти народа, вот только не про живую воду и не про Лаурову кольчугу, а про него самого - золотокрылого и золотоглавого драконьего царя, страшней и кровожадней которого свет не видывал, и про то, что силища его богатырская необорима и немерена, и не родился еще тот витязь, что с ним на равных побиться бы смог. А еще в междусловье такая молва шла, что Лаур-Балаур - колдун, и, ступая на людские земли, обращается в любого, в кого его змеева душа пожелает - оттого, выходит, и не видел его никто из смертных, лишь говорят-пересказывают, будто обличье его истинное столь ужасно, что узревшие падают от страха замертво.
- Отчего же ты не бросила меня воронам на растерзание? Отчего жизнь мою возвратить решила? - спросил Ион, напрасно вглядываясь в сноп солнечного света, застилающего лицо Иляны Косынзяны.
- Подумалось мне - уж если удалось тебе мою золотую голубицу за хвост ухватить, то, может быть, ты и Змея одолеть сумеешь. Жаль, витязь, что не Фэт-Фрумос ты, однако ловок и смекалист не меньше.
Темный мерцающий каменьями подол зашуршал по траве: видимо, спасительница собралась уходить, но оклик Иона задержал ее:
- Не бросай меня здесь, солнцева сестра - видишь, ни встать, ни идти, ни веселиться, ни с врагами биться я не гож.
- Не бросила бы, витязь, да должна я спешить - не то хватится меня Лаур-Балаур, не сносить головы мне тогда за то, что воле его воспротивилась. А живую воду для тебя я сыскать постараюсь; вот как на ноги встанешь, как рука твоя заново меч подымет, так и вспомнишь, быть может, меня, и освободишь тогда от ига драконова.
- Обещаю, - промолвил в ответ Ион.
- Не обещай ничего, витязь, - возразила Иляна Косынзяна, - как мне и тебе на роду написано, так тому и быть. Прощай.
Колыхнулись налетевшим ветром травяные косицы на лугу, и алый плащ набросило Иону на голову; и не успел он увидеть, как воспарила Иляна Косынзяна, что птица, в поднебесье, и пропала в облаках, унеся с собою кувшин с мертвой водой и солнце, из-за которого Ион так и не разглядел ее лица.



Иоланта Карминская

Отредактировано: 11.10.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться