Легенда Тихого Дона (ii том)

ОХ-АХ, ОЙ-Ё-ЁЙ

Но молодость своё взяла:

Вновь силы брата возвратились,

Болезнь ужасная прошла,

И с нею грезы удалились.

Александр Пушкин

Утро было тихим и на удивление светлым. А удивляться было чему. Два дня до этого, с раннего утра до обеда, шли дожди, небо затягивали тучи. А сырость, хоть и продолжалась она не неделю, порядком надоела.

А тут, только что отошедшее от горизонта солнце, уже ослепительно блистало. Влага, сложившаяся до нынешнего дня, поднималась от земли белым туманцем. А оттого, что было тихо, дым из печных труб поднимался ввысь ровненькими столбиками. Уют учебному заведению придавали и многочисленные голуби, пасшиеся на зелёной травке двора. Их сейчас видел из окошка Яков. Он уж как с полчаса сидел у окошка, боясь нарушить сон Насти. Она спала, лёжа на боку, подложив под правую щёку руку. И всё было прелестным на восьмой день пасхи: и это утро, и пасшиеся на зелёной травке голуби, и, особенно, личико Насти. А дополняли эту идиллию праздничный перезвон колоколов православной церкви.

Яков, увидев в окно приближающегося к обителю Виктора, на цыпочках вышел в чулан.

– Тише, ты, казак! – сказал он.

– В чём, собственно, дело?

– Настёнка дрыхнет.

– А ты, наверное, ждёшь, когда она пробудится, чтобы пистончик поставить?

– С твоими мозгами, господин урядник, тебе чин сотника полагается, а ты в урядниках прозябаешь. Чё скажешь?

– Дашка еду приготовила. Я к ней счас рысью, а ты сам знаешь, толкни Настёнку и только поврозь за мной, правьте.

– Витя, спеши к Дашке медленно, медленно.

– Почему медленно?

– Сам же задачу мне поставил.

– Понял, господин подхорунжий. Женщины наши договорились – ныне ж Красная Горка, помнишь, что делают наши станичники в нынешний день?

– Крашеные яйца катают тряпочным мячом, да яичницу с обеда жарят в лесах.

– Вот и они заберут нас в лесок, что по балочке на север от усадебки. Дашка всё приготовила, только добираться будем туда, пеши, без лошадей и поодиночке. Не задерживайся, казак.

– Не талдычь.

Когда Яков тихонько открыл дверь, то увидел устремлённые на него Настины влюблённые глаза.

– О-о, а я боялся тебя разбудить.

– Виктор приходил?

– Он.

– Я буду вставать?

– Да ты что!? Я так хочу твой голенький животик погладить и сисёнки поцеловать. Или ты против?

– Дурак, что ль?

Уж минут через сорок, считай, а ходьбы-то до усадьбы ротмистра Распопина не менее десяти, Бакланов через садик быстренько юркнул в домик своей воздыхательницы.

– Ты, что ль искупалась? Когда ж успела?

– И не подумала. Там у меня, – она показала пальцем место, где сходится правая с левой ногой, – целая революция. Щекотно, правда, но удивительно. У меня так никогда не было, тем и приятнее. Не знаешь, сколько дней они могут жить?

– В тебе не знаю, сколько продержатся живыми, а вот жеребячьи, в шентее кобылы, живут до четырёх суток. Клапан твой теперь прикрыт, гости, сама сказала, ушли в пятницу на той неделе. Десяти дней даже нет. Вряд ли забеременеешь.

– А если?

Яков хотел что-то добавить к сказанному, но тут вошла, сладко позёвывая, Дарья.

– Я уж думала, что вы не придёте. Всё к столу приготовила, а вас нет. Я и прилегла, и задремала, сама как не знаю. Теперь бороться со сном буду до обеда. Госпожа, позволь я подхорунжего в щеку поцелую?

– Это зачем?

– Он же из одной станицы с Виктором, а Виктор для меня теперь Бог небесный.

– Ладно. Целуй. Но не переманивай.

– Мне, госпожа, Виктора хватает. Скажу тебе открыто-приоткрыто – вот кому надобно быть татарским султаном.

– Настя, хватит болтать. Ты руки хоть мыла? Знаю я твою неуёмность.

– Откуда?

– Оттуда. Борис Петрович говорил.

– Тебе?

– А то кому ж. Якову Петровичу, что ль?

– Будя вам, девки. Виктор вон объявился.

– Со свиданьицем вас дамочки и тебя, казак станицы Гугнинской. Да и с праздничком. Красная Горка нынечко. Станица наша теперь на ушах. Девки, казаки и детвора, крашеные яйца катают. У нас солнышко пораньше, чем тут встаёт. Дашутка, будешь нынче яйца катать?

– Опять, что ль захотел. Я ж всю ноченьку, считай, тебе их катала.

– А мне всё мало.