Легенда Ведархион

Размер шрифта: - +

Глава 31 ч 1. Непрошеные гости

Раннее утро. Пять часов двадцать минут. Электричка прибыла к конечной станции ветки метро, и редкие пассажиры поспешили на выход, быстро удаляясь из поля зрения. Герман вышел на платформу последним и остановился у глухой западной стены. Он стоял спиной к холодному мрамору и не двигался с места. В дальнем проеме пропал силуэт последнего пассажира. 
 
Пустой поезд, хлопнув дверьми, быстро тронулся с места и с возрастающим гулом отправился в темный тоннель, из самой глубины которого вскоре послышался короткий сиплый гудок. Стало тихо. Герман отчетливо слышал свое дыхание. Он принимал решение. То самое окончательное, после которого уже не будет возврата. 
 
Он знал, что это нужно сделать именно здесь, у холодной гранитной стены на платформе конечной станции метро. 
 
Он должен был сделать этот последний выбор до того как увидит небо, до того как сделает первый вздох утреннего ветра, до того как услышит пение проснувшихся птиц. 
 
 
Здесь он должен себе сказать, что это и есть тот самый день. Тот самый "этот день" - последний день в его бессмысленной и обанкротившейся жизни. Здесь, под землей он должен поставить точку, за которой - финишная прямая без лишних рассуждений и эмоций - его последняя дорога… дорога в смерть...
 
Он стоял не более минуты. Резко выдохнув, он сделал первый шаг, потом второй, третий и, сжав зубы, быстро двинулся к выходу. Решение принято. Пути назад нет. Он шел этим путем последний раз. Все...
 
Осознание близкой и абсолютно реальной смерти вдруг изменило его восприятие. Время перестало течь привычным образом, то вдруг то ускоряясь, то замедляясь. Сначала оно плотно сжалось, и Герман сразу оказался под аркой, не заметив и не помнив своего предыдущего пути вдоль длинной платформы. А пологая белокаменная лестница, ведущая на верх к самому выходу, вдруг заняла столько времени, что идя по ней, он успел вспомнить всю свою жизнь, всех людей, окружавших его; родителей, друзей, всех своих бывших подруг... он вспоминал друзей: верного альбиноса и Витьку, рассмотрел ослепительно-яркую киноленту под названием Рита, с горестью и болью думал о Нике.
 
Когда вышел из ракушки метро, солнечный свет резко ударил в глаза. Он инстинктивно зажмурился и, приоткрыв немного веки, пытался сквозь ресницы привыкнуть к этому свету. После полумрака подземных станций солнце слепило особенно сильно. 
 
Глаза понемногу стали привыкать и сквозь ресницы он посмотрел прямо на солнце. Он попробовал широко раскрыть глаза, чтобы прямым взглядом увидеть слепящее светило. И у него получилось это. Сейчас все чувства были иными, они как будто принадлежали не ему и даже такая невозможная вещь, как прямой взгляд на безудержный яркий свет, ему далась очень легко.
 
Перед ним лежала дорога. Та самая, которая должна привести его к последней точке. Он физически ощущал эту дорогу, и словно слился с ней своим телом. Он стал очень четко различать все, на что раньше не обращал внимания. А люди, которых в этот утренний час и так почти не было вообще выпали из его поля зрения. Он как будто в целом мире остался один. Была только эта дорога, только метро и яркое солнце. Были длинные черные тени и монументальные здания, на карнизах которых стояли статуи из белого камня, с равнодушными слепыми глазами взирающими на не отошедший еще ото сна утренний город...
 
Тонко пропела одинокая ранняя птица, безудержно рвущаяся в небесную высь - обезлюдевший мир, незаметный и несуществующий доселе, вдруг странно ожил и окружил его плотной осязаемой реальностью.
 
 
 
Через три квартала от станции метро расположилось скопище беспорядочно построенных гаражей. В одном из них стоит старенький Фиат, купленный Германом с друзьями специально, чтобы добираться отсюда до дома - любимого места отдыха всей компании. Видавший виды обшарпанный автомобильчик не имел никаких документов, а его единственным и постоянным маршрутом была эта семикилометровая дорога до пригородного поселка и обратно.
 
Герман беспокоился, что мог сесть аккумулятор или что простоявший всю зиму бензин в баке мог испортиться - тогда ему придется идти пешком, но верный Фиатик завелся, едва повернулся ключ…
 
Поворот перед железнодорожным переездом, (днем обычно плотно забитый транспортом) в это время был свободным, светофор, всегда горевший красным возмутительно долго, сейчас мгновенно брызнул зеленой стрелкой - смерть, похоже, действительно очень ждет его…
 
Время снова сжалось и изменило свой ход, он не заметил, как проехал эти семь километров. Кажется, прошла всего минута - и вот этот дом...
 
Открыв калитку, он вошел во двор. Ничего не изменилось - все как и перед началом зимы, когда он был здесь последний раз. Тогда они с Белусиком и Витькой закрывали окна на ставни, выливали из бочки под водостоком воду, убирали из-под навеса утварь, оставшуюся после сезона шашлыков. 
 
Двор был чистым, двери заперты - никаких непрошенных гостей за зиму не появлялось. Герман отпер дверной замок и вошел внутрь. Резкий запах каминной сажи, смешанный с пылью, ударил в нос. Внутри было темно - ставни плотно закрывали оконные проемы. Он включил свет. Все было на своих местах. Массивный дубовый стол у окна, сервант со старинным фарфором: чайник, чашки, изящные блюдца и огромная, отливающая перламутровой белизной, суповая кастрюля.
 
В дальнем углу - уютное, устланное жесткой овчиной кресло. С другой стороны просторной гостиной на второй этаж поднималась лестница, ведущая в спальню с балконом и небольшую комнату для гостей. На первом этаже, помимо гостиной, располагались кухня в конце коридора и еще две спальни. Одна из них была полностью заставлена различными приборами для физических экспериментов и замысловатыми предметами. Его дядя был большой оригинал и, проведя большую часть своей жизни в одиночестве, имел множество разносторонних научных интересов. В комнате хранилось все, что осталось от его увлечений. 
 
Огромный телескоп, бинокли на кожаных ремешках висели в ряд - от изящного театрального до массивного морского; карты звездного неба, свернутые в рулоны; несколько глобусов разных размеров, один из них - на вертикальной оси и самый большой - глобус луны. На многочисленных полках, от пола до потолка лежали коробки, наполненные разными камнями и глиняными черепками - дядя увлекался археологией и как член городского исторического общества, часто выезжал в этнографические экспедиции и на раскопки. 
 
У окна - высокий металлический шкаф, застекленный и наполненный колбами, пробирками и ретортами - все что было необходимо человеку, увлеченному химией, тут же рядом - широкий стол, обитый тонким железом; на полу у окна пылился прибор для демонстрации опыта по добыче статического электричества. Герман окинул взглядом ученое хранилище и закрыл дверь. В другие комнаты он решил не заходить. 
 
 
Сегодняшний визит в дом был особенным, и он оставил ставни закрытыми - пусть горит лампа. Свет от нее совсем тусклый, но ему и не нужен свет. Протерев массивный стол от пыли, он достал из рюкзака и поставил в центр бутылку абсента и пачку сигарет. Рядом положил ампулу с ядом. "Мой последний праздничный стол", - грустно подумал он. 
 
 
Он еще раз выйдет во двор, чтобы еще раз увидеть небо, вдохнуть чистый воздух и попрощаться с солнечным светом. Так он решил. Потом, в последний раз обернувшись, он войдет в дом и плотно закроет дверь, заперев ее изнутри...
 
                                                            ***
 
 
Он достал из серванта фужер, открыл бутылку с абсентом и, наполнив почти до краев, сделал глоток. Крепкий напиток обжег небо и опалил горло. Герман поморщился и поставил сосуд на стол. Он вдруг подумал, что совсем не правильно будет уйти, не оставив никакой информации. Что будут думать его друзья, Белусик, Витька, остальные? 
 
Почему эта мысль пришла только сейчас? Ведь он был уверен, что Белусик, не дозвонившись сегодня вечером, будет здесь уже завтра утром… и что его ждет? Труп лучшего друга, уютно расположившийся в кресле? Что он почувствует- об этом лучше не думать… важно другое - вопрос "почему, зачем?" Что раздавленный и убитый горем альбинос скажет Витьке, который тоже примчится сюда быстрее всех специальных служб?
 
Так нельзя - оставить близких друзей со множеством вопросов.
 
"Письмо! Я должен написать письмо" - пронеслось у него в голове и, он тут же подбежал к серванту, открыл нижний ящик и начал искать карандаш с бумагой. Слабого света от лампы едва хватало, и он долго копошился, вытряхивая старые журналы на пол. Где-то здесь должны быть карандаши, ручки и чистые тетради.
 
Он уже нашел подходящую ручку и хотел было поверить ее, как вдруг услышал шум на втором этаже. Боковым зрением он заметил движение на лестнице. Герман не столько испугался, сколько удивился - он точно знал, что был в доме один. Резко повернув голову, он увидел молодого юношу - тот спускался со второго этажа и пристально смотрел на Германа. 
 
На лестнице было еще темнее чем в гостиной, и Герман лишь разглядел враждебное выражение его лица.
 
- Стоять, - громко и резко крикнул незваный гость. - Замри на месте или я тебя вырублю! 
В его голосе звучала злость и презрение. Герман растерялся. Происходящее было настолько неожиданным и невозможным, что он застыл на месте. Юноша, тем временем, ухватившись за перила, проворно перепрыгнул их и, спустившись Герману буквально на голову, начал со спины локтем зажимать ему горло. 
 
Это произошло очень быстро, почти молниеносно, но Герман не растерялся и вывернулся из захвата. Теперь все ясно - в дом проник грабитель и сейчас им предстоит схватка. Пытаясь применить давно забытые боевые навыки, Герман пошел в атаку, делая резкий выпад левой с мгновенным дублированием другой рукой. Но молодой человек, проявив фантастическую реакцию, молниеносно сместился в сторону и пригнулся нырком, успев увернуться от ударов. 
 
После неудачной атаки и явно профессиональной реакции молодого грабителя, Герман понял, что ему придется не просто. Он уже совсем не в той форме, как раньше, его пропитанное никотином, много лет не тренированное тело, стало слабым и неповоротливым, к тому же на стороне противника была молодость и, похоже, хорошая боевая подготовка. Ясно осознав, что у противника явное преимущество, Герман пришел ярость - давно забытое чувство. Он снова пошел в атаку, но теперь его удары усилились и убыстрились из-за накатившей злости.
 
Но юноша не стал уворачиваться или контратаковать, он сделал шаг назад и, схватившись одной рукой за перила, словно ловкая обезьяна, буквально выбросил свое тело вверх - обратно на лестницу. Этот рывок выглядел таким фантастическим, что Герман снова замер. Он сам когда-то в молодости делал что-то похожее и знал, что такой трюк может произвести только очень тренированный спортсмен. Как только он подумал об этом, его накрыла новая волна злости и агрессии, Герман подскочил к первой ступени лестницы и приготовился отражать атаку противника, который был уже выше его на целый пролет. 
 
"Давай, нападай, ну! Давай!" - колотило в голове у несостоявшегося самоубийцы, он почувствовал мощный прилив сил и отступил на шаг, приглашая соперника к атаке. Но, как только он отошел от лестницы, справа в коридоре мелькнула чья-то тень. Стараясь не терять из виду противника, Герман резко повернул голову и увидел еще одного человека...



Олег Краянов

Отредактировано: 01.12.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться