Лес. Эскаписты

Красавица и Чудовище

Лес замер, притих, изгнав ветер из-под своей сени, и теперь стоял совершенно неподвижный. Словно что-то привлекло его внимание, и он наблюдал, охваченный недобрым любопытством, забывая притворяться неживым. На всех, кто был достаточно наблюдателен, чтобы заметить перемену, это действовало угнетающе: никто не знал, что именно стало причиной затишья, и чем оно обернётся.

Она не ведала, что всё вокруг подчинялось немой, настойчивой воле Леса, но даже ей воцарившаяся тишина казалась странной и напряжённой. Ни тонких птичьих перекличек, ни шелеста листьев: лишь с каждым шагом под ногами, которые сами несли её непонятно куда, невыносимо громко хрустела трава.
Впереди, спиной к ней неподвижно стоял очень высокий широкоплечий человек с массивной, крепко сбитой фигурой. В тёмной одежде, с натянутым на голову капюшоном, почти сливающийся с лишенным красок миром вокруг, издали он показался женщине очень странным, одиноким деревом с обрезанными ветвями.
Она двинулась вперёд, даже не задумываясь, и первый же шаг выдал её присутствие. Человек обернулся.
Она замерла. Капюшон скрывал выпуклую и угловатую собачью морду на короткой мощной шее.
<center>***</center>
Дверь подвала сама собой закрылась с гулким металлическим хлопком. От свиста ржавых петель уши Волка машинально прижались к голове. Сколько раз уже напоминал себе их смазать, но так и не собрался. Возможно, потому что после Ночлега он вечно обещал себе сделать это, когда вернётся, а после Бдения становилось уже просто не до того. Старый ключ повернулся в замке, и по тихому дому гулким эхом разнеслись тяжёлые шаги вылезающего из своего логова Зверя.

Поднимаясь по лестнице, он чиркнул толстым тупым когтем по крашеной стене, оставляя резкую светлую черту отдельно от целого ряда других пометок: четыре прямые полосы и одна поперечная, перечеркивающая их. Они обозначали не дни, а целые циклы. Если какой-то из них прерывался, Волк бросал его, не заканчивая, и начинал новую последовательность. Такого не было уже долго: он хорошо держался. Правда, ему давно казалось, что количество и положение отметок меняется, пока он не видит, но всё равно продолжал оставлять их, уже по привычке.

Довольно потягиваясь и с хрустом разминая теплое, вялое со сна тело, Волк пересек тёмную, лишь местами прорезанную тонкими прозрачными лентами света комнату, абсолютно пустую и потому казавшуюся очень просторной. Когда-то она играла роль кухни и столовой одновременно, а теперь стала совершенно безликой, не сохранив ни единого следа тех, кто когда-то здесь жил. В воздухе висели душные, резкие запахи пыли и хозяйственного мыла: все помещения в доме периодически выдраивались до стерильной чистоты.
Приостановившись на пару секунд, чтобы мельком заглянуть в широкую щель между закрывавшими окна досками, Волк прошёл по узкому коридору, мимо выцветших полосатых обоев тошнотной расцветки, увешанных пустыми, беззубыми зеркальными рамами разных форм и размеров. Сами зеркала уже давно были выбиты и приспособлены под другие нужды, он не видел в них никакого смысла и более того: посеребрённые стекла вызывали у него приступы нервозного раздражения.

Пред входной дверью Зверь остановился, бережно прислонил к стене ружьё, скинул с плеча рюкзак и опустился рядом с ним на колено, в очередной раз проверяя, чтобы всё необходимое было на месте: ему предстояло провести вдали от убежища несколько суток, а возвращаться сюда просто так было нельзя.

Дом, в котором он расположился, выглядел нарочито необжитым: окна закрыты кое-как, входы не заколочены и не завалены. Никакого шума, никаких бытовых работ: никаких следов, которые могли свидетельствовать о том, что здесь кто-то живёт, Волк не оставлял. Со стороны убежище казалось обычной одиночной, давно заброшенной деревянной хибаркой, и это с успехом отводило от него всё нежелательное внимание. Он сделал этот дом одним из самых спокойных мест в Лесу и, как бы это ни было обидно, приходилось бывать в нём как можно реже. Только так покой можно было уберечь.
Раньше в убежище иногда заходили случайные гости. Как правило — одиночки, рыскавшие по округе в поисках чего-нибудь полезного. В большинстве случаев они просто осматривали пустые комнаты и уходили прочь: то, что с виду удобное место с самого начала никто не обжил, было нехорошим знаком. Изредка кто-то мог остаться на ночь. Те, кому приходило в голову попытаться вскрыть подвал, больше оттуда не выходили. Ход был рискованный, но со временем он себя вполне оправдал: Волку не приходилось охранять дом ночами и бежать к нему через весь Лес с первыми сумерками, тратя драгоценное дневное время.

Старый, но прочный туристический рюкзак вмещал в себя всё, что могло пригодиться Зверю во время его походов по Лесу, практически всегда оставаясь на четверть пустым. Большую часть места занимали бутылки с водой, щелоком и самопальным розжигом, чугунный котелок и сверток с походным ремонтным набором. Сбоку на самодельном креплении из плотного капронового шнура висел обыкновенный топор для колки дров с исцарапанным лезвием и гладким, отполированным топорищем.

 Когда-то с такими рюкзаками ходили челноки — предприимчивые торгаши, которые не боялись путешествовать по Лесу, Волк хорошо это помнил. Потом угасла и торговля: людей стало мало, те, кому удалось выжить, были на порядок злее и держались особняком. В какой-то момент в чью-то светлую голову пришла мысль, что таскающих с собой кучу ценных и дефицитных вещей торговцев проще убивать и обирать. Сейчас отношения между оставшимися поселениями стали проще, но менялись они очень редко и только между собой. Отдельные люди не торговали вовсе: всё мало-мальски полезное стало исключительно общим.

На входе Зверь привычно пригнул голову перед низкой притолокой, вылезая из своего убежища. Черные ноздри шумно, с удовольствием втянули прохладный воздух с горьким привкусом полыни, которой он постоянно натирал одежду и вещи. Первый день всегда был самым лёгким: голова свежая, мышцы приятно гудят — требуют движения. Только живот со сна крутит от голода. В такие моменты Волк даже радовался, что давно не хранил пищу в доме: не было соблазна сначала перехватить что-нибудь по мелочи, а потом по инерции начать сметать с полок всё подряд. Сосущее чувство само проходило через какое-то время, если на него не обращали внимания, хотя для этого и приходилось постоянно искать себе отвлекающие занятия, не дававшие ходу ни лишним мыслям, ни жалобам пустого живота.