Лесной дом. Часть вторая. Порубежье

Глава четвертая

                                                                  …Но в это же самое время находятся люди, 
                                                                      которые из всех достижений человечества 
                                                                   облюбовали себе печку! Вот как! Славно, славно!
                                                                 к/ф «Калина красная»

 

— Тише, тише ты... Не пихайся!

 — Сам не пихайся! Вот ушат перевернется — будешь знать!

 — Если ты своим задом не будешь елозить — не перевернется!

 — Ой! Крыша ползет!
 — А я говорил! Тикаем!!!

 Соломенная кровля постепенно двигалась вниз, увлекая с собой и двух смуглых мальчишек, и большой ушат с водой, уж неизвестно какими трудами затащенный на крышу. Внизу тоненько скрипнула дверь.

 — Эт-то что-о-о ту-у-у... А-а-ах!

 Ушат с водой все-таки перевернулся, обдавая незадачливого Неклюду грязными брызгами. За углом дома послышался стремительный топот босых пяток.

 — Эх, жаль не на голову!

 — Ничего, ему и так досталось! Тикаем! Тикаем!

 Старший из сорванцов чуть не споткнулся о какой-то серый кулек за домом, вроде как даже и живой, но рассматривать было некогда, Неклюда уже вопил на всю деревню, сообщая о состоявшейся проказе: 

— Убили! Зашибли до смерти, супостаты!

«Супостаты» благополучно сбежали.

 Неклюда лениво почесал живот и направился в избу. Надо ведь и в поле идти, а то со вчерашнего что-то разморило не на шутку. Вот ведь экая несправедливость! У кого-то ужо всё и посеяно, и посажено, а у него и конь не валялся! Кому-то помогают, а он, Неклюда, как лишний! Вот эти бесенята! Нет чтоб натаскали воды — так оставьте у дома, или уж хочется полить — так полейте огород! А то ишь, баловаться! 

За домом серенький кулек крутанулся и превратился в маленького ладного мужичка. Только одет плохо, да узелок у груди держит. Домовой с грустью взглянул на обветшалую избу, еще раз вздохнул и тихонько пошел к околице.

 — Ты куда ж это направился? 

Пестрая птичка, похожая на сойку, склонила набочок голову.

 — Э-эх! Да куды-нибудь! — горестно вздохнул домовой. — Нету больше моих сил! Нету! — Он в сердцах бросил узелок на землю. — И так один остался! И овинники ушли, и банник! А ему, лентяю толстобокому, всё нипочем! — Домовой погрозил тощим кулачком в сторону избы. — Ужо вона будет тебе! Лодырь! Сам такой, а хозяйка еще хуже! Изба не метена, пол не скоблен, что стол, что огород — всё едино, репу сажать можно! 

Скотины нету, да и была бы — с голоду б передохла! Солнце же вона, встает, а эти лежебоки еще дрыхнут на соломке! Зато вчерась ох как песни-то пели! Сам — не дурак вроде, и руки на месте, вчерась печь барыне класть закончил, да кто сейчас печи кладет? В поле надоть! Но энтому лодырю Поляница не указ! Он печь сложил, грошики получил — и к Мирону. У Мирона его тож не очень привечают, шкалик купил — и домой. Меланья пустой репы запарила, вот и сидели вечеряли. Песни пели, а потом на судьбу свою жалились. Птица заинтересованно повернула голову.

 — Ась? Чего жалились-то? Да, вестимо, всё тоже. Что одни-одинешеньки на старости лет, что Макошь детишек всех прибрала... А кто им Род? Нечего было сиротку на погибель отправлять. Макошь того не любит. 

Да... Вот уж десять лет минуло, как решил Неклюда избавиться от племянницы-приживалки, свез ее в лес, тьфу, пакостник. Всем-то в деревне сказал, что Василиса сама в лес пошла да заблудилась, а я-то знаю, я-то видел! Тьфу, пакостник! Только Макошь-то всё знает, и вместе с сироткой евоный сынок старшой убег. Да, я видал и не остановил — да! Ибо рядом с таким гнильем и доброе гнить начать может! Вот и сбег Федорка. 

А Макошь — она всё видит. Как ни убивались по старшему сыну Неклюды, но так и не поняли неправды своей. 

Вот Макошь остальных деток к себе и прибрала, остались они одинешеньки. И хоть тут бы подумать, сиротку какую в дом взять, ан нет! Всё куска лишнего жалеют. Да всё жалеют так, чтоб, значит, поработать поменьше. Тьфу, лодыри! Я уж сколько мог за домом смотрел, и мел, и печь чистил, а всё едино. Не видят, не хотят. Ну их. Уйду я!

 — Да куда ж ты пойдешь? Не зван — не ждан? Тебе ж так негоже? 

— А вот выйду за околицу да помру... Всё лучше, чем так мучиться! — Домовой присел на узелочек и пустил скупую слезу.

 — Ой-ой... — покачала головой птица. — Ну негоже так, негоже. — Это твой дом, и твоя доля в том есть, что хозяева у тебя такие! Видать, ты где-то недосмотрел! Больно уж ты добрый! Мел он, печь чистил, ты бы лучше хозяйке кой-что начистил, чтоб не смела в постели до рассвета валяться.

 — Ага, я как-то пытался ее придушить, так она, курва, мне попом пригрозила!

 — А чего душить-то? Ты домовой или кто? У тебя что, клопов нету?

 — Нету... Даже тараканов нету, им жрать нечего...

 — А ты заведи! Клопам, им завсегда есть что жрать, особливо тех, кто в кровати полеживает.

 — Э-э-э... — Домовой почесал бороду... А жизнь-то не такая и мрачная...

 — И ты, это, брось эти штучки, — между тем продолжала птица. — Ты молод еще, ста лет нету, за околицу он собрался! Место славное, дом поправить можно, еще лет двести проживешь, а потом и хозяйкой обзаведешься. Земля тут хорошая, червячки жирные, значит, хозяйство хорошее справить можно. А что хозяин такой паршивый, дак у людей век не долог...

 У домового от работы мысли аж шапка съехала на затылок. Это ж... М-да... клопы! Вот вы у меня попляшете, ленивые хозяева, вот попляшете!..
 

****

Позолотила чистым светом Зарница поля, крыши домов, благословила вместе с подругой Поляницей рачительных хозяев, что уже в поле вышли, попробовала лучиком пробраться сквозь рассохшиеся ставни лентяев, что еще не проснулись, и пошла дальше рассвет дарить. 
А на яви наступал белый день.



Виктория Ветер

Отредактировано: 13.04.2020

Добавить в библиотеку


Пожаловаться