Лесной дом. Часть вторая. Порубежье

Глава двенадцатая

 

 

 

 Вот и объехал Ярило свои чертоги, повернул свою золотую колесницу к западу, уж Зарница с ужином ждет, алым платком машет. А с другой стороны круглолицый братец месяц выглядывает, торопится занять свое место. Где-то в чаще леса, в своей деревне, перевертыши уж лапами перебирают, не терпится им ночной гон устроить, природа свое зовет. Леший обходит свои владенья — не осталось ли кого в лесу? Полевики всем семейством вдоль межей бегают, там поправят, тут прикроют упавшее в землю зерно. А кому и сорняков посеют. Ибо нечего лениться, надо свое поле любить, тогда и поле тебе тем же ответит.

Чу́дные вечера в порубежье. Догорел закат; вспыхнув яркой жар-птицей, скрылся Ярило за горизонтом. Небо еще не черное, а сине-серое, низко-низко. Луна чертит дорожку на реке.
Вадька пошевелил палкой угли костра, взвились искры волшебно. Парень залюбовался.
Иван, не имея такого романтического настроя, — или просто не ценил прекрасного — поднялся с расстеленной шкуры. Что-то бубня себе под нос насчет «восторженных малахольных идиотов, из-за которых без ужина запросто остаться», аккуратно разворошил с краешку костер и выкатил печеную репку.

— Вадька! Ты вечерять-то будешь? Или опять в голубых далях витаешь? — попытался привлечь внимание друга царевич.

— Спеклась уже? — Вадька смотрел, как Иван перекидывает горячую репку с ладони на ладонь.

— Спеклась, спеклась. Горячее сырым не бывает! — изрек народную мудрость царевич.
Хорошо. Вообще, занесло его на этот раз в порубежье не совсем по-хорошему. Да, тут друзья верные. 
Десять годков назад — сопливыми юнцами еще тогда были — отправились они посольством малым к степнякам. Он, царевич Ванечка, только что от мамок сбежавший, Вадька, крестьянский сын, на днях буквально получивший силу от земли-матушки, да Славка, сын боярский, неделю как оженившийся. То есть каждый имел свой повод считать себя воем и просто мужиком! Во всяком случае, они сами были в том уверены. 

 Это теперь их «тремя богатырями» называют. Есть за что, что скромничать. Уже в том походе малом сумел отличиться каждый — и сноровкой, и сметливостью, и мастерством воинским. Теперь Вадьку зовут не иначе, как «богатырь земли Росской», Славена — «богатырь Славен Порубежный», а Ивана — «Иван-царевич». И баста. Не, иногда какие-нибудь комментарии насчет Бабы-яги вворачивают. Но это за глаза или покуда зубы целы. Ну, было дело… и было хорошо… Кто ж знал, что у нее муж есть ?! И он, муж, того, ревнивый шибко. Еле-еле ноги тогда унесли! Но с Мариной Моревной нет-нет да видаются, без шалостей правда, чужую жену уважать надо, особенно если муж Стрибогом зовется.
 Но даже в поединке с ней, Мариной, сойтись, мечами помахать — это же одно удовольствие! Так

Ивана даже дядька Рогдай не гоняет!

Воспоминания о былых подвигах и приключениях разгладили ранние морщины на челе Ивана, прогнали печаль нетерпимую из глаз.

Не просто так убежал аж на границу царства наследник трона, черная тоска его съедала. 

 Год вот только минул, как похоронил он жену. Ребеночек, малой царевич Василий, выжил, а вот Мария нет. Самое странное, что сейчас Иван с трудом мог вспомнить лицо жены. Тиха была, скромна, не строптива и не криклива. Незаметна. Женили их по сговору, отец велел — Иван женился, положено так. Жили они с женой по разным палатам, в постели только и помнил Иван слабый запах ладана да скрипучую кровать. Любил? Нет, пожалуй, за то и казнил себя сейчас, жалел просто. Не обижал. А она подарила ему наследника и тихо ушла, совсем. И как-то стало пусто. И не хватает ее, и везде она мерещится. 

Иван похудел, перестал спать ночами, матушка-то и бабок звала, и по монастырям возила, а всё без толку. Тогда собрался царевич да известил всех, что на порубежье едет. Мать в голос завыла — убьют!

А тут я сам умру, ответил Иван. Отец понял, сказал: поезжай. Отец — он всегда понятливый.

А здесь, на порубежье, и впрямь как попускать тоска-кручина стала! 
Други-то радостно встретили, как и не расставались. Вспоминали много, за чарочкой, и как на змее крылатом летали, и как к лесным девам в полон попали… Вот тут, когда про дев — которые, собственно, не девы, а больше бабы молодые — да полон вспомнили, Иван понял, что у Славена интересный разговор с женой после будет. А дядька Рогдай прям чуть тут же за столом не перекинулся… Ну, ему тут же про Моревну вспомнили, не иначе, чтоб тему сменить, и в гости потащили…

 Моревна гостям обрадовалась, там и пир продолжили, и побились всласть. Его-то, Ивана, «Баба-яга» побила, не сразу правда, сама употела, но побила, а вот с Рогдаем не справилась! Эх, силен мужик! Силен да ловок! Одно слово — перевертыш…

Ну а потом в дальний дозор наладились, почти как в прошлый раз, только без Рогдая, без воев, втроем, как и подобает богатырям. 

Хорошо тут. Тоска попускает. Славен на побывку к молодой жене поскакал. Вадька разговорами душу не тревожит, лешак местный не гонит. Сиди себе у костра, ночь слушай, жуй репку.

По ушам ударил зычный, нечеловеческий вой. Словно в трубу огромную потрубили, но Иван руку бы отдал на отсечение, что вой отчаянный тот живого кого-то. Или пока живого.

                                                                                     ****

— Воструха, а расскажи сказ… Сказ про Стрибога, Сварога да про их детей…
Воструха-старшая поправила лоскутное одеяло, присела на краешек кровати — да, Власа и Федор, как боярычи, на кроватях спали, — улыбнулась:

— Власенька, ты невеста уже, а всё сказки хочешь слушать…

— Твои сказы, воструха, любой слушать станет. Хоть молодец красный, хоть бабка древняя, — откровенно польстила Власенька. 
Воструха зарумянилась от похвалы, подхватила спицы с вязанием и начала рассказ.

— …После свадьбы с Мариной Моревной родился у Стрибога сын, Мороз, и уродился тот отпрыск разумным да справедливым. — Воструха покосилась на дверь и продолжила: — Ко всем людям да кромешникам. Хоть силу он имеет немалую, но в дела людские и не людские почти не вмешивается никогда. Но если к нему уважительно и с просьбой идут, тоже, в свою очередь, уважит…



Виктория Ветер

Отредактировано: 13.04.2020

Добавить в библиотеку


Пожаловаться