Лихоловы

Глава 10

Поутру оказалось, что «испытание водой» не прошло для них бесследно. Ксандер проснулся от собственного кашля, горло как будто потерли на терке, а когда он потряс за плечо еще спавшую Ладу, то даже сквозь одеяло ощутил шедший от нее жар. Приоткрыв глаза, она поморщилась и заслонилась от света предплечьем.

— Уже идти надо?

— Ты больна, — констатировал Ксандер и с мрачной деловитостью принялся разжигать на угольях новый костер.

Чего еще было ожидать после их купания! И что теперь делать? В глуши, неизвестно в скольких милях от человеческого жилья?

— Все в порядке со мной, — Лада поднялась на ноги и обхватила себя за плечи. — Перемерзла чуток да и только. Некогда у костра сидеть, нужно берег оглядеть, найти следующее указание!

— Я этим займусь, а…

— Ты в одну сторону пойдешь, я в другую! Отойдем на две сотни шагов и назад. Едва ли мы сильнее от головы отклонились.

Она выглядела так решительно, что Ксандер передумал спорить. Они зашагали вдоль берега каждый в свою сторону.

Что именно искать, было непонятно. Огонь, Кость, Железо и Магия — как все это может выглядеть? Ничего металлического поблизости Ксандер не усмотрел, ничего магического, к счастью, тоже. Что считать за Кость, было одному небу известно — ему попался остов какого-то мелкого животного, но едва ли это годилось на роль подсказки. Никакого огня, кроме их собственного костра, нигде не было видно.

Лада тоже вернулась с пустыми руками.

— Я иду и вижу вдруг огонь за деревьями, — слабо улыбнувшись, рассказала она. — Думаю, вот оно! А потом сообразила, что я ж назад иду и это наш костер.

Она как-то болезненно засмеялась. Ксандер с тревогой посмотрел на нее, и Лада, поймав его взгляд, нахмурилась и поправила на плече свой мешок.

— Пойдем вниз по реке, — сказал Ксандер. — Вверх идти нет смысла, мы упремся в горы, а там искать нечего. Может быть, мы забрали к востоку сильнее, чем думали, и перешли реку слишком далеко от нужного места.

Лада не нашлась, что возразить, и они отправились в путь.

Ксандер отметил, что лес стал причинять ему куда меньше неудобств, чем раньше: он уже не спотыкался через шаг, не цеплялся за каждую ветку и почти не вздрагивал от треска сучьев и резких криков невидимых птиц где-то наверху. Лада изредка кашляла, но шагала бодро и выглядела вполне здоровой. У Ксандера отлегло от сердца: что делать, если бы она всерьез заболела, он не представлял.

Впереди за деревьями показалось что-то белое. Сначала они подумали, что здесь прошел долгожданный снег, но когда подошли ближе, увидели, что голые кусты белеют не снегом, а гроздьями ягод, мелких и чисто белых, как бумага. Ксандер уже было приписал сие явление к списку лесной небывальщины, но Лада отнеслась к диковинному растению запросто.

— Что у вас, в городе, не растут такие? — спросила она и сорвала с ветки несколько ягод. — Они так здорово лопаются!

Она раздавила ягоду и испуганно ахнула, когда мягкую лесную тишину разорвало оглушительным треском ружейного выстрела. Не сразу Ксандер понял, что звук этот издала ягода. Лада такого эффекта тоже не ожидала, но скорее восхитилась, чем испугалась.

— Видно, у нас меньшие братья таких кустов растут, потише и поменьше... А Эльза-то правду говорила! Будто бы в этих ягодах охотничья стрельба заключена, куст этот как слышит звук выстрела, так сразу его ловит и в ягоде запирает.

Она лопнула еще одну ягоду, вздрогнула от звука и засмеялась. Все эти мелкие лесные чудеса превращали ее в совершеннейшего ребенка. Ксандер подошел и тоже сорвал пару ягод.

— Чем кусту так стрельба нравится? — полюбопытствовал он. — Лучше бы птичье пение записывал, или еще что-нибудь красивое.

— Может, он как люди, ценит только то, что редкое, — предположила Лада. — Птицы тут что ни день поют, а вот из ружья стреляют редко.

Ксандер раздавил одну из своих ягод и услышал, как и хотел, пение, вот только вовсе не птичье. Негромкий женский голос выпевал куплет уже знакомой ему песни:

— И в наказанье с нею вместе

Пускай томится весь народ,

И не спадет с нее проклятье,

Коль минет ей двадцатый год.

Голос был Ксандеру незнаком, а вот интонации были очень понятны: так поют или попросту говорят сами с собой идущие в темный чулан или по ночному коридору одинокие дети или путники ночью где-нибудь в лесу, изо всех сил заявляя невидимому злу, что им не страшно.

Лада узнала и голос.

— Это же Анника поет!

Похищенная, истекающая кровью девушка — поет?

У нее красивый голос, подумал Ксандер. Неожиданно низкий, странный для той бледной нежной красавицы с картины, но красивый. Сохраненное странными ягодами в зловещей чащобе пение исчезнувшей девушки — это было словно прикосновение призрака, жуткое, но завораживающее.

— Она любила музыку? — спросил Ксандер, вспомнив разбитую лютню в Рябинах. — Играла и пела?

— У нее было много талантов, — с непонятной горечью ответила Лада и, кашлянув, добавила: — Она была здесь, раз ее голос сохранился. Мы правильно идем.

— Но почему она здесь пела? Она сбежала, уже спаслась сама и мы зря ее ищем?

Лада устало прикрыла глаза.

— Я не знаю. Может, похититель петь заставил, чтоб развлечься. Здесь ее нет — значит, надо идти дальше.

Они продолжили путь. Так глубоко в Пуще, по словам Лады, не бывал из Сумерькова городища никто, даже ее отец и Эльза едва ли забирались в эту глушь. Не видавшие человека звери предпочитали не попадаться им на глаза — всего пару раз Ксандер замечал среди деревьев быстрое движение убегающей лисицы да видел остановившегося на прогалине молодого оленя, от которого Лада торопливо уволокла его прочь. По кустам порой что-то шебуршало, но Ксандер уже слишком устал пугаться и предпочитал думать, что это енотовское ворье примечает, чем бы поживиться. Здесь было слишком пусто и слишком дико даже для разбойников, не говоря уже о каком-нибудь ином человеческом присутствии. Тем больше они удивились, когда обнаружили среди корней аккуратно сложенные бревнышки для костра.