Лихоловы

Размер шрифта: - +

Глава 14

Под руками было мягкое, пахнущее чистотой и анисом, совсем не похожее на лес. Ксандер открыл глаза и обнаружил, что лежит, укрытый белоснежным одеялом, в незнакомой комнате с высоким темным потолком и огромными окнами напротив кровати. За окнами этими было небо, бледно-лиловое и красное вечернее небо с темным зигзагом соседних крыш внизу. Что-то знакомо потрескивало рядом, и, повернув голову, он уперся взглядом в стреляющие искрами угли в догоравшем камине. В ответ на движение боль цапнула за левую ногу, а с ней вдруг пришла и память. Лес, капкан, кровь соленая у всех. Лада! Зверь Пущи подбирается, скаля зубы… Ксандер рывком сел на постели, игнорируя проклятую ногу, и тут дверь его комнаты отворилась.

— Я рад, что ты очнулся, — сказал стоявший на пороге Ричард, хозяин Дубравы, и едва заметно улыбнулся своим изуродованным ртом.

Ксандер уставился на него, перестав что-либо понимать.

— Где я? — спросил он то единственное, ответ на что и так уже понял. — Где Лада? Она жива? Что…

— Вы оба живы и почти здоровы, и вы оба здесь, — ответил Ричард, успокаивающе подняв ладони. — Здесь — это в Сумерьковом городище. Девушка дома у себя. Ты — у меня.

Дубрава и Пуща, кошмарная, непонятная, безумная, казались Ксандеру настолько далекими друг от друга, настолько не принадлежащими даже к одной вселенной, не говоря уж о стране, что Ричард с тем же успехом мог бы объявить, что привечает гостя на луне или на том свете.

— Как? — только и смог спросить Ксандер.

— Твою лошадь обнаружили у меня в саду, — усмехнувшись, объяснил Ричард. — Оседланную, с полными сумками хозяйских вещей, но отчего-то без самого хозяина. Мне это справедливо показалось подозрительным. Я уже собрался на поиски, когда явился некий Макс из деревни Маковка и передал мне письмо. Я знал, как вас искать.

— Но как вы...Там же был… — Ксандер замолчал, вспоминая.

Огромный волк медленно подходит ближе, сверкают смертоносным белым, мокрым его клыки и еще страшнее — его глаза, странные, светлые, незвериные.

Ричард наблюдал за ним, он поймал тот миг, когда глаза Ксандера широко распахнуло понимание. И улыбнулся. По-настоящему, открывая зубы, мокро и бело блеснувшие в красном отсвете полумертвого очага, и причудливая игра света и тени растянула эту продленную шрамом улыбку в страшный звериный оскал.

— А ты не понял? — тихо спросил Ричард. — Это я был там. Это я — то чудовище. Я — зверь Безнебесной пущи.

У Ксандера пересохло во рту.

— Вы оборотень? — прошептал он.

Ричард усмехнулся.

— Оборотень, волколак, пораженный проклятием человек, принужденный носить звериную шкуру... А что, если все наоборот? Если это волк, проклятый необходимостью быть человеком? Со мной было так. Еще в те времена, когда чародеи жили на свете, мне не посчастливилось с голоду напасть на всадника, ехавшего через лес. Лошадь от испуга сбросила наездника, а наездником оказался чародей. Я ранил его, укусил за руку — разумеется, знай я, с кем связался, я предпочел бы собственную лапу отгрызть. В наказание он проклял меня, принудив принимать человеческий облик на каждом рассвете, чтобы ощутить на собственной шкуре человеческий страх. И я ощутил.

Ричард прошелся по комнате, крепко скрестив на груди руки.

— Обратившись человеческим детенышем, голым и грязным, не знающим ни слова на людском языке, я едва сумел унести ноги. Селяне, которые обнаружили меня, решили, что я не то оживший мертвец, не то еще какое-то бесовское отродье. Не могу их судить — зрелище я тогда представлял в самом деле жуткое. Но увы, тогда я не был в силах анализировать, оправдывать и понимать. Я был испуган, затравлен, а затравленный зверь нападает. Я запомнил, что встреча с людьми означает боль, и днем я прятался, а вот в темноте… Сила переходила ко мне. Забавно вышло: именно в человеческом теле я вел себя как зверь, а вот становясь волком, я был весьма близок к людям: страдал от воспоминаний, от одиночества и отвержения, от незаслуженных обид, разъярился и мстил. Убивал. Это продолжалось долго, мне невыносимо вспоминать насколько. Но я взрослел. Учился понимать, что ничего не подозревающий пастушонок в подлеске не гонял меня вилами, что он не должен отвечать за зло, причиненное мне другими из его вида. Учился видеть, что вид этот бывает не только плох. И тогда я встретил Аннику. Она и другие дети играли на опушке, я прятался в зарослях и наблюдал, но увлекся и попался им на глаза. Они испугались, хотели не то прогнать меня, не то избить. А Анника потребовала, чтобы они оставили меня в покое, и угостила меня ягодами. Ей было страшно, как и другим, я это чувствовал. Ведь я казался ей злом, да я и был им, в общем-то. Но она попыталась бороться со мной добротой. Единственная, первая. И во мне что-то изменилось тогда. Как будто проклятие чародея перестало быть проклятием. Должно быть, эта перемена была столь сильна, я так глубоко ее воспринял, что даже смерть того колдуна в годы охоты на чародеев не сняла с меня его чары. Обращаясь человеком, я стал наблюдать за людьми, слушать, пытаться понимать. Воровал одежду, мылся, учился говорить. Постепенно выходил все дальше из чащи, заговаривал с местными… Ты не можешь даже представить, как счастлив я был, когда первый, к кому я рискнул обратиться — странствующий подмастерье на дороге — улыбнулся и ответил мне.

Ричард усмехнулся, качнул головой. Ксандер молча слушал эту безумную историю и верил в нее, но чувствовал себя так, как будто все это не вправду, во сне.

— Когда грянула последняя война с горцами, я записался в добровольческую рать, — продолжил Ричард. — За свою шкуру драться я умел, но с оружием был не очень-то ловок. В бою за очередную горную деревушку тот самый подмастерье оказался в моем отряде и, закрыв его, я был ранен. Умер бы, истек кровью, но он вынес меня из боя. У меня не было имени, и когда спросили, как меня называть, я сказал, что рыцарем. Анника и те дети играли в рыцарей и бандитов, и я запомнил, что она была с тем, кто был у них рыцарем. Рот у меня был так разбит, что они толком не разобрали, записали меня Ричардом. И у меня появилось имя. В руинах города горцев я нашел немало ценного, это позволило мне обзавестись деньгами. Это было все, в чем я нуждался. И я вернулся в эти места, выдумал себе прошлое, даже заказал картины, портреты якобы предков, чтобы доказать — я такой же, как все, я не приблуда здесь, в этом мире, во мне нет никаких загадок. Разумеется, никто не связал меня с теми нападениями, а я сделал все, чтобы стать для местных человеком. По-настоящему. Я помогал всем, чем мог, покровительствовал, устраивал праздники, открыл школу, направо и налево раздавал деньги. Местные приняли меня, полюбили. Позволили думать, что я сумел хоть в какой-то степени искупить то, что творил прежде. А потом оказалось, что мне судьба была сюда вернуться, потому что вернулась и она. Анника. Взрослая, другая, но я с одного взгляда узнал ту девочку с жимолостью в карманах, с луком из ореховой ветки. Среди здешних я считался уже знатью, богачом, завидной партией для бедной дворяночки из не самой знатной семьи. Я виделся с ней на праздниках и балах, и она была все такая же, храбро настоящая, прекрасная.



Полина Земцева

Отредактировано: 14.10.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться