Лисья зима

Глава 9. Кошка выходит из леса

К концу третьей недели они покинули совий лес. Деревья стали снова такими же, какими привыкла видеть их Мур, и их кроны если и закрывали небо, то оставляли возможность хотя бы изредка видеть серо-голубые участки, а ночью звезды размером с горошину смотрели на кошку из-за игольчатых веток, если вдруг она не могла уснуть.

Впрочем, как раз это случалось редко – куда чаще они шли, не останавливаясь, до того момента, пока тьма не становилась слишком густой и плотной даже для Шелест. И только когда уже никто, включая Мур (не говоря уже о лисе с его жалкими глазенками!), не мог далее ориентироваться в сплетении пушистых ветвей без риска свернуть себе шею первым же не к месту вылезшим корнем, девочка-сова командовала привал. Они наспех ужинали (если не успели сжевать что-нибудь по дороге) и проваливались в сон – слава Маме-кошке, без сновидений. 

И Мур не видела ни снега, ни льда – по крайней мере, никакого снега, кроме того, что уже начал валиться на нее с неба по вполне себе естественным причинам. Тот снег, который шел, потому что они направлялись на север и зима была уже даже не на пороге, а в полных своих правах, кошку не беспокоил – у него были причины идти, и он явно не был наслан на них Отцом-лисом. Бог, судя по тому, что ее горло лишь изредка начинало першить, о ней давным-давно забыл – и она готова была молить кого угодно, чтобы это так и было.

Зима же – обычная зима, а не колдовская помощница белого лиса, - вступала в свои права решительно и поспешно – и однажды, проснувшись еще затемно, они оказались в окружении белого. И с неба пушистыми комьями падал снежок.

В куртке становилось холодновато. Конечно, кошка выбирала ее, думая о том, что в скором времени должен пойти снег, но она и не представляла себе, каким кусачим он может быть. Тот снег, что выпадал у нее в деревне, был куда больше похож на мягкие хлопья, чем на то, что летело в нее сейчас. И если утром она еще наслаждалась (немного) снежинками и тихим хрустом под ногами, то к обеду осадки превратились в жалящих белых мух, а то, что лежало на земле, стремительно заполняло пространство. И Мур уже видела, как встает следующим утром – и стоит по колено в снегу. 

- Погода отличная, - пошутил лис, глядя, как она раздраженно сдирает с опушки куртки уже намертво примерзшие к ней белые гроздья.

- Лучше некуда.

- Это вполне обычная погода, - просветила их Шелест.

Они, не сговариваясь, послали ей далекий от благодарного за такое ценное знание взгляд. Мур, правда, тут же устыдилась – ей совсем не хотелось обижать девочку. Которая, впрочем, и не обиделась, и даже, кажется, не заметила ничего. Так что, успокоив свою совесть, кошка просто шикнула на лиса.

И они снова шли молча. 

Да, больше всего за эти недели ей запомнилось молчание. Если не считать того короткого откровенного разговора, который ей отчего и вспоминать не очень-то хотелось, они с Осенним Листом ничего больше не обсуждали. 

Иногда она ловила на себе его взгляд – и не могла интерпретировать его никак, хотя времени на раздумья у нее было предостаточно. 

Иногда лис или она сама спрашивали что-то у Шелест – и девочка отвечала охотно, но, сказав все, что, по ее мнению, было необходимо, замолкала.

Иногда сова задавала вопросы – и тогда даже Мур готова была признать, что любопытство сов, возможно, даже превышает таковое ее народа. Но это было другое любопытство – сдержанное и исполненное достоинства. Если бы кошка с лисом отказались отвечать, сова тут же переключила бы свое внимание на что-то другое. Так Мур казалось. 

В остальном же они шли молча. Бывали дни, когда она едва ли произносила десяток слов между пробуждением и моментом, когда снова пора было спать. Это не ощущалось как нечто давящее – но порой (очень редко!) ей не хватало того, как было до совиного леса. Не лисичьей болтовни, конечно же (конечно, нет!), а скорее какого-то ощущения спокойствия. И отсутствия приближения конечной цели их пути. 

Наверное, именно конечная цель и смущала ее больше всего. Так Мур решила, когда беспокойство, грызущее ее изнутри не хуже пресловутой снежинки, вконец утомило кошку. Она хорошенько подумала об этом, пока они весь день прокладывали цепочки следов в белом снегу, и решила, что боится Отца. Это было естественно, потому что бог пугал – и этот бог, в отличие от создателя сов, к примеру, пугал их намеренно.

Ведь именно он наслал на них свой рой – и именно он позволил своему виспу проникнуть в нее и мучить, не давая сказать лису то, что она думает. Именно он утащил ее в свое царство, и именно он, и никто иной, угрожал Маме-кошке.

Было ли это так?

- Думаешь, Отец найдет Маму-кошку? – спросила Мурлыканье, кода они в очередной раз остановились на ужин.

Ночь теперь налетала сходу – и тьма вливалась в узкие просветы между деревьями, словно ее лили из кувшина в чашу, охотно заполняя пустоты. И так же мгновенно вспыхивали звезды – россыпью приправ к черному супу ночи. 

Это было красиво – но она слишком устала, чтобы наслаждаться красотой. И налипший на курточку снег и ледяные хлопья в волосах не добавляли ей хорошего настроения. 

Лис задумчиво пошевелил губами. Бурнус, судя по всему, был теплым и не позволял ему мерзнуть, но вот снега на его рыжих прядях было даже больше, чем у нее на голове. Закон справедливости, не иначе.

- Думаю, он попытается.

Она поежилась. И от холода, и от предчувствия. И от того, что часть ее души – та часть, что была незримо и навечно вязана с теплом Мамы-кошки, - ощущала лишь пустоту. И еще – страх.

Да, страх. Потому что один лис по имени Северный Ветер хотел вернуть в этот мир Отца. А Отец, как известно, обречен был на изгнание. И еще – она знала это точно, потому что все песни и рассказы матушки говорили об этом однозначно – его обрекла на это именно Мама-кошка.