Лисья зима

Глава12. Кошка идет гулять

Мама-кошка еще не проснулась.

Это была мысль, которой она наслаждалась уже два года, и Мур привыкла проверять правдивость этой мысли каждое утро, едва открывая глаза. Она не вставала с постели, пока не спрашивала саму себя «Мама-кошка спит?». И не получала ответ. 

И хотя ответ приходил почти сразу, она все равно замирала. Застывала, съеживалась на своей лежанке – и боялась. Боялась, что снова спросит и ощутит пустоту. Боялась, что снова снежинка царапнет душу.

Но снежинка не царапала, и сердце чувствовало Маму-кошку. Так почему все равно так горько?

Мама-кошка еще не проснулась. 

Четыре года. И каждый день – еще двадцать четыре часа отсрочки неминуемого. 

Впрочем, ей даже повезло. Первые два года из четырех она почти не помнит. Первые два года из четырех...

Они вместе шли по миру. 

Бог-Отец – белые косы по ветру, одежды-облака. Снежный лис, и каждый шаг его покрывает коркой еще одну часть их мира. Ледяной повелитель, и дыхание его становится холодом, что обнимает леса. 

Рука об руку.

И кошка рядом с ним. Пустое сердце. Пустая память. Пустая душа.

Иногда, во сне, перед глазами ее проносились смутные видения – земли, народы. Она видела волков в густых лесах. Видела шакалов в желтой траве. Видела лисов. 

Она шла мимо них, рука об руку с богом, и за их спинами бежала белая мгла.

Она шла мимо них, рука об руку с тем, кто больше не был Осенним Листом, и снежинка не рвала ей душу, потому что рвать было нечего.

И только когда они обошли весь мир, а Маму-кошку не нашли, он отпустил ее. 

И только когда все покрыто было снегом, белый висп вырвался из ее груди и оставил одну.

И только когда она снова почувствовала сердцем сон Мамы-кошки, она заплакала.

Мама-кошка еще не проснулась.

Мур улыбнулась этой мысли – раздвинула губы в улыбке, обнажила невольно клыки. Злорадство мешалось в ней со страхом и счастьем. И мысль, что Отец-лис еще один день не причинял богине вред, почти вытеснила остальные.

Мур улыбнулась по-настоящему. Матушка давно говорила, что пора бы ей улыбаться назло белому богу. Матушка была права – ей стало легче, ощутимо легче от улыбки. 

Ободренная этой нежданной радостью утра, Мур сладко потянулась и поднялась собираться. Пора было отправляться на охоту.

Кошка нацепила рубашку и штаны, привычно надела лисьи браслеты и курточку – подарок оленей. Курточка ей стала мала за эти годы, но Мур упорно натягивала ее. Потому что кошки все равно еще не научились шить одежду теплее. И еще почему-то, но это «почему-то» было слишком странным, чтобы Мурлыканье могла его идентифицировать. Слишком похожим на ностальгию. Слишком лисьим, словно она боялась расстаться с тем, что напоминало ей о том путешествии. А она, конечно же, не боялась.

Но все равно надела амулет. И кинжал, тот самый, что носила с собой до самого конца пути их с Осенним Листом, сунула за голенище сапожка. Сапоги тоже были даны оленями, но они, слава Маме-кошке, не жали. 

Мур закинула за спину колчан, взяла лук и вышла. Через дверь вышла, как и положено двадцатидвухлетней зрелой кошке.

Зрелой кошке еще, правда, полагался кот – так не только соседи говорили, но и матушка все чаще, - но Мур решила пока обойтись без этого атрибута. Она была независима и свободна. Ее сердце было независимо и свободно. Так она себе говорила. То, что сердце тоскливо ныло временами по вечерам, ничего не меняло.

Выбравшись на улицу, Мур покралась мимо домиков соседей в лес. Сталкиваться ни с кем не хотелось – особенно не хотелось сталкиваться с матушкой, которая решила перебраться поближе к дочери. 

Мурлыканье с пятнадцати лет жила одна, с родителями в разных деревнях. Отправлялась порою в гости – редко, а последний год перед путешествием с лисом и вовсе почти не встречала матушку. Так было просто и удобно. Она любила родителей, но кошки не жили семьями, как лисы. И они почти не скучали друг по другу.

Но когда бог отпустил ее...

Мурлыканье невольно прижала к голове уши. Не хотелось ей вспоминать, как она приползла к матушке. Не хотелось, но вспоминалось – замерзшая, истощенная, она еле добралась до деревни кошек. Память зияла дырами, а в груди, казалось, дыра была еще больше. 

Она плакала. Первое время так только то и делала. На груди у матушки, внезапно такой ласковой. Прижималась к ней, слушала успокаивающее мурчание, всхлипывала, а то и в голос выла. 

Дыры в памяти заволокло туманом, и она смирилась. Она не желала того помнить.

Дыра в душе не зарастала, только всасывала в себя все, что в ней было. Радость. Нежность родителей. Тепло Мамы-кошки. Сколько всего ушло в ту дыру, пока она более или менее насытилась, не счесть. И сейчас, как вспомнишь, в дрожь бросает.

Но дыра чуть зажила. Она все еще была там – ее не залатать, боялась Мур. Она была там, и мысленный шаг вправо, крохотный шажок влево – что угодно могло привести кошку на грань. Дыра была там – всегда и навеки, она ждала. А Мур училась жить с нею.

А родители ее так и не отпустили. Матушка уже почти согласилась с доводами кошки, что ей стало лучше – недоверчиво качала головой и языком цокала, но готова была согласиться. Отец ее переубедил. Молчаливый, всегда соглашавшийся с женой отец был против.

И вот родители живут с Мур рядом. И когда дыра становится голодной и жадной, кошка приходит к ним и слушает матушкино мурчание. Дыра успокаивается. А Мур спит почти спокойно.

Но все равно сталкиваться с самого утра ни с кем не хотелось.

Только зайдя достаточно глубоко в лес, Мур перестала красться. Расслабилась чуть-чуть, прекратила оглядываться. Открыла ворот курточки, улыбнулась невольно – и снова искренне. Определенно, то было утро радости.