Лисья зима

Глава 22. Все встречают Маму-кошку

Кошки спрятались. Сначала, когда их только встретили у моста во всеоружии, Янтарная Осень подумала, что кошки боевиты как всегда. Это порадовало ее – она на самом деле испугалась, когда увидела Мурлыканье повесившей нос, и ей меньше всего на свете хотелось увидеть таким весь кошачий род. Нет, кошки ее мира были воинами, и лисица желала, чтобы все так и оставалось. Чтоб ее мир не менялся.

Но кошки спрятались. Они все еще были храбрыми, все еще готовы были сражаться, но когда отряд вошел в селение Старейшей, лиса поняла, что их бывшие враги боятся. В прошлый раз тут почти никого не было – кошки вообще селились не слишком густо, предпочитая одиночество. Теперь же куда ни глянь, были коты – они ходили, сидели, говорили, бегали. Они даже улыбались, смеялись, мурлыкали. Но она видела их хвосты – беспокойные, дергающиеся. Она чувствовала напряжение.

- К такому я не готов, - прорычал вполголоса Северный Ветер, протискиваясь мимо какой-то возбужденно галдящей группки.

Их проводили подозрительными, отнюдь не дружелюбными взглядами. 

Она знала, о чем они молчат.

Конечно, их удивляет олень. Олени давным-давно не ходили дальше совьего леса, и все связи с ними других народов оборвались до тех пор, пока не пришла зима. Тогда олени заявили о себе – помощью. Но все равно вряд ли тут многие видели рогатых лично.

Сова. Совы жили так же уединенно, как сами коты. Кроме того, что совы не особо путешествовали, светящиеся в полумраке желтые глаза Шелест попросту привлекали падких на свет котов.

Песец. Льдистая Искра удивила бы не только кошек, но и лисов, зайди она в город у гор. Здесь, впрочем, Янтарная Осень надеялась (и не безосновательно, как она полагала), девушку-песца примут за лису или какую-нибудь помесь. Считали же все коты лисом Северного Ветра, в упор не замечая бесстыдных следов помеси с волком.

Ну и, конечно же, они. Они с Северным Ветром. Лисы. Дети того, кто повинен в вечной зиме, а значит, косвенно повинные в ней тоже. Мало того, что исконные враги кошек (впрочем, Янтарная Осень уже знает, что не враги, но не все же были у песцов и слышали то же, что они), так еще и принесли беду на целый мир.

Она понимала их. Если бы не ее бог гнался за ними, если бы это была Мама-кошка, она бы относилась точно так же, если не хуже. Она бы и дня не ждала, прежде чем дать своей ненависти волю. 

Вот почему на них обращали внимание.

И еще, конечно же, Шорох. Шорох больше всего.

Слишком много кошек. В прошлый раз было лучше, хотя и в прошлый раз кошатиной воняло весьма сильно. Но тогда он слишком сильно ненавидел себя, чтобы обращать внимание на что-то еще, а сейчас все иначе.

- К такому я не готов, - сказал он Янтарной Осени.

Она едва заметно кивнула. Удивительно – он думал, она убьет его, как только Осенний Лист вернется, но друг здесь, а он еще жив. Странно поступает судьба, оставляя в живых тех, кто этого уже и не хочет, но забирая тех, кто не заслужил.

На них смотрели. Все смотрели – кто открыто, а кто втихаря, притворяясь, будто вовсе не смотрит, и он чувствовал себя как в детстве. Как в столице лисов, когда на него пялились, за спиной хихикая над шуточками о волчьей крови.

Только теперь они не хихикали, а ненавидели.

И они были правы.

А еще – они смотрели на Шороха. Он сам силой воли отводил взгляд.

Кошки окружали их. Кажется, кошки были повсюду – и все они, так или иначе, обращали внимание на странный отряд. Это не пугало – кажется, все самое страшное уже случилось, и Шелест не могла уже испугаться чего-то подобного. Но она все равно ежилась – от неловкости скорее, не привыкшая к тому, чтобы на нее откровенно таращились.

Высокий Перевал привлекал еще больше внимания, и она удивлялась, как он умудряется сохранять невозмутимость. Впрочем, он всегда ее сохранял, даже когда говорил с ней о Льдистой Искре.

Это она не умела быть выдержанной, она позорила мудрость сов несдержанностью и отсутствием логики. Она... Она была влюблена – что бы сказал ей на это Учитель?

Шелест выпрямилась, вспомнив о боге. Она была совой, все-таки, и единственной совой здесь. По ней будут судить ее народ, если они будут жить дальше, так что она будет идти гордо. Пусть знают сов такими. Или хотя бы запомнят ее такой. 

Тем более, надо признать, что не она сердце внимания кошек. 

Они смотрят на Шороха. Они все, все смотрят на Шороха.

Они хотят спросить? Она сама бы хотела.

Сначала Осенний Лист не мог ни с кем поговорить четыре года, а теперь его окружают живые существа. Слишком много разговоров – даже от молчаливых котов можно устать, если их так много.

Они смотрят. В землях Отца можно было идти куда угодно, оставаясь вне времени, и ему казалось, будто он не существует, а его жизнь – просто мираж. Здесь ему хочется вернуть это ощущение, и он снова представляет себя в безбрежном белом. Кто бы знал, что ему будет не хватать этого!

Отстраненность – его броня. Молчание – его щит. Если он не отвечает на их злое внимание, они ничего ему не делают. Оно обходит его стороной.

Он проверял. Отстраненность – вот что он делал последнюю неделю. Отстранялся от молчаливых вопросов, от вопросов высказанных, от внимания, от любопытства. Но главное, отстранялся от равнодушия. Иначе как обозначить то, что делала Мур?

«Мурлыканье» - мысленно исправил себя Осенний Лист. «Называй ее Мурлыканье, она так хочет, очевидно же. Вы не возлюбленные, не друзья, она тебе – никто». 

И сам над собой посмеялся. Это он для нее – никто, а она для него – больше мира. Она для него «Мур», таковой и останется. Впрочем, долго ли им осталось вообще?

Он посмотрел на кошку. Отстранялся как мог, но все равно не удержался и заговорил. Она, должно быть, сочла его наглым, но он был скромен, сдержан как мог. Если бы она только знала, как ему хотелось прикоснуться, она бы простила ему обиду в голосе. Он не собирался ее обвинять. Даже если она на самом деле избегала его – она ведь ничего ему не должна.