Лондвисс для Марты

XLVII. Оценка образов

 

XLVII. Оценка образов

 

Жизнь – беспрерывная оценка образов.

Возможно, я поняла это случайно. А, возможно, и не случайно. Главное, что я – поняла.

Унылый катафалк и – рядом! – сокрушенное лицо сэра Форса, внушали – казалось, – внушали нашим знакомым чувство трепетного почтения – и к покойной, и к лорду. Мое незаплаканное лицо, вероятно, наводило некоторых гостей на туманные мысли о моем наследстве. Но ведь полиция во всеуслышание заявила: смерть леди Глэдис вызвана местью простолюдинки. Пропала служанка – та самая, которая сервировала последний полдник леди Глэдис. (Слуги хором твердили: Милли бесилась от частых нареканий и от запрещений отлучаться по вечерам.) На похоронах инспектор Мак-Якобински так громогласно сочувствовал мне, что шепотки сомневавшихся гостей затихали. Ведь представителю закона всё – видней. Раз уж инспектор ласков с миледи и любезен с лордом – те, разумеется, вне подозрений в корысти и прочих мерзостях. И толпа знакомых тоскливо вздыхала – изображала скорбь так хорошо, что я невольно верила: трагедия глубоко тронула многие сердца.

Когда все джентльмены уехали – скрылись вдали четыре траурные кареты, провожавшие катафалк на кладбище, – я отлучилась на кухню, чтобы проверить: всё ли готово к поминкам, запланированным на вечер.

Возвращаясь в общий зал, я почувствовала слабость и тошноту. Приостановилась в проходе, облокотилась на косяк. И услышала сплетни дам.

– Миндальный вкус... Да, да, милочка!..

– Милли сама пропала? Или от нее откупились?..

– А миледи с инспектором в тесной... Ммм... Дружбе... Ну, вы понимаете!.. И не только с ним...

– Фу! Какие чудовищные домыслы!

– А вы что думали?! Должность – не помеха! Все мужчины – сластолюбцы!..

– Кошка тоже отравилась...

– Тут нет кошки!..

– Потому что отравилась...

– Милочка! С каких пор кошки едят кексы?!

– Эксперимент, миссис Борр!..

– Не подумайте, что я хвастаю, мои дорогие! Но я знаю всё! Цианистый калий!

– Естественно, милочка! Что еще могло сойти за миндаль?!

– А мы не отравимся на поминках?

– Ах, леди Дороти! Какая же вы шутница! Конечно, нет!

– Ведь наши наследники – не здесь, милочка!

– Но кекс я кушать не стану...

Перед моими полуприкрытыми глазами плыли образы: я целую Сэма, Сэм дает кошель с деньгами Милли, та кормит кошку миндальным кексом; кошка кончается прямо на глазах Сэма и Милли; я целую не-белого-дворецкого и даю ему чек, дворецкий подсыпает разные яды в поминальные пироги; дамы-болтушки кончаются у меня на глазах... Смешно мне не было. Было противно. И одиноко.

Я нахмурилась, прижала к глазам платочек – и вошла в зал самым разнесчастным на свете существом. Сплетницы заахали, бросились меня утешать – и наговорили льстивой чепухи. И я вдруг подумала: «Может быть, все мы просто ужасно падки на образы? Вот, эти леди сейчас жалеют меня от души! И я почти начинаю верить в их жалость. А не услышь я их речей минутой раньше, то и – поверила бы. Возможно, и эти леди, воочию видя мою печаль, тоже воспринимают меня иначе, чем когда меня нет с ними рядом?..»

Джентльмены вернулись нескоро. Я успела жутко утомиться от стенаний дам.

Пышный стол и грустные желудки выдержали семь перемен кушаний.

Лорд-убийца казался убитым горем. Сэм – самым противным на свете подхалимом, без устали ластящимся к Левой Руке королевы. Сэр Дракс – самым бесчувственным в мире чурбаном; потому что только Тимати в тот черный день имел на лице сухое выражение сдержанной отстраненности и презрения к проявлению живых эмоций.

Миффи выглядела обычно: добродушной, слегка обиженной собакой. Она тихо дулась на леди Глэдис, которая посмела так театрально, так по-английски – без прощанья, сударыня моя! – удалиться прочь. Миффи смирно сидела в углу, в любимом кресле почившей старушки. Собака огорченно хлопала ушами, ухмылкой выражая презрение каждому, кто забыл посочувствовать лично ей.

Поздним вечером, когда гости уже потихоньку разъезжались, я заметила краем глаза: Тимати небрежным жестом поманил Миффи в закуток – простенок-проход меж двумя залами. Миффи бросилась к Тимати. Тот что-то спросил. Миффи замотала головой. Они забились за портьеру – выпали из моего поля зрения...

Допрос Миффи, устроенный мною после ухода гостей, не дал ничего. Моя собака молчала – как Штирлиц! И только жмурилась, пока я меняла вопросы...

– Можно пожить здесь до весны, – сказал мне ночью супруг.

– Живите, сэр! – одобрила я. – А у меня дома – дела...

– Я стану часто вас навещать, моя дорогая! – пообещал мне лорд.

– На здоровье, бесценный! – согласилась я.

Я собственными глазами видела: совесть лорда – спокойна; муж считает себя просто-напросто сильным политиком по жизни – тем, кто делает зло лишь по необходимости. Мне казалось: лорду действительно досадно, что пришлось убрать с дороги мою старушку. Он винил меня за то, что был вынужден прибегнуть к миндальному кексу. Лорд прекрасно себя чувствовал в амплуа властителя судеб, и без труда оправдывал себя. Хотя...

Хотя, может быть, это я в те дни воспринимала моего лорда лишь как Образ Сильного Политика. Видела то, что лорд считал нужным мне показать. А, может быть, лорд и сам понимал себя только как некий деловитый образ...

На другой день мы с Миффи укатили в маркизов дом, ставший для нас родным. Без мужа я чувствовала себя там почти свободной.

Возобновила конные прогулки. Согласилась обсудить с управляющим планы на конный завод. Попросила Кладдимора заранее найти новое место службы для дворецкого леди Глэдис – на случай, если лорд вздумает продать ее дом.



Екатерина Цибер

Отредактировано: 04.08.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться