Маргинальные новеллы

Размер шрифта: - +

Новелла I, Зло затаённое. ч.1


Если в чем-то на первый взгляд не видно смысла, не значит, что его не существует вообще. 

    История эта, случившаяся в Гвенаре в самом начале лета 1492 года, была во многом удивительной. Не потому, что в ней как в уличных балаганах, участвовали какие-нибудь ряженые нимфы или фавны, нет-нет. И совсем не оттого, что волшебные силы были бы в ней повинны. Сказки, как бывает в театрах, не случилось. Из-за кулис никто не спустил на канатах машину, из нее не появился бог, и он по окончанию действия не расставил на места героев, соединив влюбленных и покарав виноватых. Удивительность ее была в обратном… впрочем... 
    История на то и история, что бы ее рассказывали.
    Как я уже говорил, произошла она летом 1492 года, а началась за неделю до поста, который все жители нашего великого государства, хочется верить, все еще соблюдают. В Гвенаре эта неделя традиционно считалась праздничной и гордо звалась «Долой мясо», сопровождалась пышными гуляниями, обильной попойкой, танцами и маскарадом. Собственно маскарад и стал виновником и зачинщиком той шалости, одновременно безобидной, но опасной, и повлекшей для многих знатных горожан весьма сильные душевные потрясения и перемену в устоявшейся жизненной рутине. 
    Кто во всей этой истории я, и откуда она мне стала известна, я умолчу, и очень скоро вы поймете почему. 

 


    Джулиано родился и вырос Гвенаре, слыл любопытным и жадным до впечатлений юношей.  Он был немного образован, в меру вежлив, (когда того требовали обстоятельства), любил веселиться, не прочь был выпить, а молодость и приятная внешность позволяли ему пользоваться тем расположением девиц которое мужчины менее молодые и менее красивые могли восполнить только увесистым кошельком и положением в обществе.  Джулиано был по своему хорош собой – изящен, строен, одевался щегольски с замашкой на дворянство, вечно улыбчивый, но улыбчивый как-то недобро, лукаво и сладострастно, точно он только что покинул женские объятья, и все еще пребывает под действием любовных чар, а на уме у него одни греховные утехи и обнаженные образы. Подобная улыбка на его смазливой физиономии блуждала постоянно. Возможно от того, что женщин он и вправду посещал часто, а может быть, напротив у женщин имел такой успех оттого, что счастье из него лилось как из бездонной бочки с каждым словом, жестом и ласковым взглядом его красивых глаз, на всех смотревших с нежностью и любовью. 
    Джулиано многое попробовал и повидал на своем пока еще коротком жизненном пути, и кое-чему даже успел научиться. В своем ремесле его считали талантливым и подающим большие надежды. Ему пророчили славное будущее, а главы цеха, где он в то время занимал лишь должность подмастерья, подумывали над тем, чтобы, не смотря на его юный возраст, дать ему возможность стать мастером. 
    Для получения этого высокого звания Джулиано оставалось создать «шедевр», искусность и изобретательность которого не оставила бы в других сомнения в том, что он этой чести достоин. Юноша же об этом пока не помышлял. Жил ровно так, как, наверное, и по сей день живут молодые альбы, не озабоченные житейскими проблемами – гулял, веселился, иногда работал, но все больше от скуки, чем от действительной необходимости. 
    Ремесло его, будучи непыльным и не сильно затратным по части времени и сил, тем не менее, могло при должном старании и аккуратности приносить весьма хорошие доходы, а так как Джулиано пока еще не был обременен собственной семьей и хозяйством, единственной его тратой был налог в казну цеха. Все же остальные немалые деньги он проигрывал в карты, пропивал, раздаривал или тратил на предметы роскоши.  Альбам его ремесла таковые обычно не были нужны, и оттого все эти расшитые золотом дублеты, подбитые мехом плащи и шпаги с украшенными эфесами, лежали в дубовом сундуке, ожидая лучших времен: праздников, гуляний или, как в этот раз, летнего маскарада. 
    Такой же постоянный, как вечерняя молитва, этот летний праздник не отменяли даже во время осады города марейцами в памятном еще 1410 (его в тот год провели с особым размахом — в знак пренебрежения к врагу). Оттого и Джулиано решил, что нет для него причин не явиться на прием для избранных, дававшийся во Дворце Сильных – нашем подобием ратуши. На прием его не приглашали, но маскарад на то и зовется маскарадом, чтобы носить личину и ходить неузнанным. 
     Планы зрели, костюм был готов, парадная шпага пылилась в углу рядом с сапогами вот уже целую вечность, и не хватало только маски, за которой Джулиано и пришел к своему старому знакомцу и самому странному члену родного цеха – художнику, скульптору и философу — мастеру Ларетто Бикерино Фрао из Армели. 

 

    К полудню  город будто вымер: жители попрятались по домам, закрылись лавки, исчезли торговцы. Солнце приближалось к зениту, проникая всюду и пожирая тени как ненасытный зверь. Спасаясь от его испепеляющих лучей под аркой, Джулиано постучал в ворота и тотчас отдернул руку — выполненный в виде львиной головы дверной молоток нагрелся и жег пальцы. 
    Пеула, служившая прислугой в доме художника, откликнулась быстро. В мощных воротах отворилось маленькое окошко, из-за решетки женщина осмотрела пришедшего, и, увидев перед собой знакомое лицо, отодвинула засов и открыла калитку. Ржаво заскрипели петли. 
    Такими обязанностями, как проводить гостя или доложить о его приходе хозяину Пеула себя давно не обременяла. Бросив: «Ну и печет сегодня. На сковородке жариться и то прохладней» она исчезла где-то в недрах дома.
    Раскаленный воздух улицы сменился пыльной прохладой помещения.
    В квартале аптекарей художник Ларетто снимал просторную мастерскую. Комнаты в этой обители искусства на взгляд постороннего не делились на спальни, приемные или кухни — во всех царил одинаковый хаос. Посетителя встречали смотревшие со стен недописанные портреты, на столах пылились давно сгнившие элементы натюрмортов, а на сундуках прикрытые дорогими тканями белели мраморные девы. 
    Джулиано смерил фигуры взглядом, нашел их приятными, хмыкнул и зашагал вперед по коридору. 
    Когда позволяло время, он навещал художника. Ему нравилось слушать размышления мастера Ларетто о политике и мироустройстве, легенды, служившие идеями для его работ, а так же наблюдать за творческим процессом. В спокойных движениях кисти по холсту было что-то  навевающее безмерный покой. 
    К тому же несколько раз Джулиано везло попасть в середине  работы мастера с моделью. Так месяц назад, когда он с упоением писал картину Авренелии для образа прекрасной дивы позировала миленькая девица, с которой Джулиано поздней с большим удовольствием завел тесную дружбу.
     Хорошее время. Красавица Чеза. Правда пришлось, чтобы не смущать бедняжку, изображать из себя такого же живописца и мыслителя, но Джулиано притворство было не в новинку. Он легко убедил молоденькую альбу в том, что ее обнаженная натура наводит его исключительно на возвышенные мысли.
    Он минул коридор и через распахнутые двери вошел в самую большую комнату, служившую  хозяину столовой, гостиной и рабочим местом. 
    В мастерской было душно и жарко. Не спасали ни раскрытые на дворовую галерею окна, ни отворенные двери, ни уборка, которую в тот самый момент проводила служанка. Она закончила мыть полы, собрала тряпкой грязь, и, выпрямившись и размяв спину, понесла ведро с водой куда-то во двор.
    По комнате летала пыль. Соловей в клетке, что стояла на подоконнике, молчал, как преступник на допросе; рыжий кот спал прямо у порога, развалившись на спине. Из арок будто из жерла печи тянуло раскаленным, дрожащим воздухом, как если бы по ту сторону располагался не тесный внутренний дворик с лимонными деревцами в кадках и фонтанчиком, а пышущее пламя и красные угли. 
    Близился полдень. Снаружи доносились крики ласточек и мерное стрекотание  цикад — звуки жары, зноя и лета. 
    Художника видно не было, так как почти всю комнату занимало какое-то белое нагромождение. Сначала Джулиано решил, что это скульптура на постаменте прикрытая простыней, но скоро он понял свою ошибку. 
    На возвышении, состоявшем из нескольких сдвинутых вместе сундуков, стояла кушетка. За ее высокой спинкой лежащую модель было не видно, но чутье подсказывало, что она там. Предвкушая приятное зрелище, и снова напуская на себя скучающий вид чуждого до женского тела художника, Джулиано двинулся в обход комнаты, даже не бросая пока взглядов на композицию. 
    Он облизнул высохшие губы. День обещал быть во всех смыслах чудесным — хорошо начался, приятно продолжался и сулил великолепную ночь. У Джулиано зрели грандиозные планы.
    Мастер Ларетто обнаружился в углу. Он сидел на табурете — чумазый как рудокоп, а перед ним возвышалась маленькая глиняная скульптурка. Уверенными движениями стеки мастер правил на ней какой-то изгиб. Художник заметил гостя и кивнул.
    — Здравствуй, Джули, — махнул он вымазанной в глине рукой, и снова вернулся к работе. – Маска твоя готова. Подожди, я вот-вот закончу и отдам ее тебе.
    — Весь в ожидании, мастер Ларетто, — учтиво кивнул Джулиано и еще на несколько шагов приблизился к художнику. Теперь кушетка была сбоку, но юноша не спешил поворачивать голову, боясь своим вниманием смутить модель раньше срока, подвергнуться поруганию, испортить себе зрелище и быть немедленно и с позором выдворенным. Терпение, как он давно узнал, давало фору поспешности в девяноста случаях из ста. 
    В этой комнате со стен смотрели недописанные ангелки. Младенчики сжимали луки в пухлых пальчиках и выглядели коварными, будто замыслили какую-то пакость. Один застыл с натянутой тетивой и, хитро прищурившись,  целился в зрителя.
    Джулиано подошел к творцу и его творению, беглым взглядом окинул скульптурку, состроил задумчивое лицо, (на самом же деле не придавая особого значения тому, что сейчас видят его глаза) и, наконец, поднял взгляд. Запоздалое ощущение того, что со скульптуркой что-то не в порядке настигли его через мгновение. 
    В такой жаре обнаженная модель определенно ощущала себя приятнее остальных. Только, к сожалению, природа не наделила ее такими прелестями, как нежная девичья грудь, стыдливый взгляд и пухлые губки. 
    Джулиано дернулся, как ужаленный. Яд разочарования, сдобренный отвращением, заструился по жилам. Нарисованные на стенах младенцы, будь они чуть-чуть живее, наверняка залились бы вредным хихиканьем. 
    Модель вообще не была женского пола.  На красиво задрапированных простынях  возлежал молодой альб мощного телосложения. Белые складки прикрывали в его наготе одно единственное место, а сам он выглядел отрешенным и сонным, созерцал паутину на сводчатом потолке, а кулаком подпирал подбородок. Он лениво повернул голову, и, поймав глазами взгляд Джулиано, обнажил зубы в очень  неприятной улыбке. 
    — Всюду разочарования, дружище. Жизнь жестока и несправедлива. Не поверишь, я тоже зашел сюда поглядеть на голых женщин. Как поживаешь? 
    Молчание длилось до неловкого долго. Идмар не стал дожидаться ответа. Он пожал плечами, повел светло русой головой, почесал короткую бороду, обрамлявшую его тяжелый подбородок, и продолжил:
    — Ты сказал у тебя дела, а мне что было делать? Ветри уехала, в карты играть не с кем, работать в такую жару я не хочу, а тебя опять по бабам носит. Думал, сдохну от скуки. Вот и решил, а чего бы не податься в пособники искусства?  Надеялся, правда, попозировать в парной композиции, да мастер говорит такие сейчас не в моде. 
    — Сожри тебя хельвы, — выдавил из себя Джулиано, с таким усилием, будто говорить ему мешал сдавивший шею медный прут. Раз его таким пытались задушить – ощущения очень похожие и на редкость мерзостные. 
    Идмар беззлобно усмехнулся, и в голосе его — приятном низком басе — зазвучала веселость.
    — Джулиано, друг, сострой мину попроще, Бога ради прошу. Тебя так перекосило, что мне аж страшно делается. Чувствую, будто ты меня уличил в воровстве персиков на базаре в праздничный день.  Я  всего лишь позирую.
    — Ты бы себя со стороны видел. – Джулиано наморщился как кот, на которого брызнули водой.
    — И рад бы, да пока рано… Всё, всё, не куксись. Лежу и лежу. Чего тут плохого? Зато представь, лет через пятьсот такие же альбы как мы будут видеть эту статую и думать, что был вот такой я, что был я… кем-то. Я оставляю лицо потомкам.
    — О, Господи милосердный, пощади наших потомков. Если бы вы, мастер, оставляли будущему голых женщин, спорить готов, потомки были бы вам более благодарны. 
    — Любое тело – прекрасно, — заметил художник.
    — Вот-вот, — согласился Идмар, с видом философа поднимая к потолку палец. – Воистину. Да и, в конце концов, должны же и женщины чем-то тоже любоваться.  Как я там, кстати, выгляжу? Прекрасен?
    Джулиано наклонился к плечу мастера и сравнил маленькую скульптурку с образцом. Ларетто льстил телосложению Идмара. Такого обилия бугрящихся мышц Джулиано у друга никогда не наблюдал, хотя тот и был массивнее его, выше, шире в плечах и на порядок крепче. 
    — Ты тут полноват… и голова кривая. Чувство такое, будто тебе шею свернули, — проговорил он, закатывая рукав, — Мастер, разрешите. Надо повернуть немного, во-от так. 
    Ларетто взвыл и схватился за волосы, Идмар нахмурился. Джулиано отпрянул, скривившись от того уродства, которое сотворили его руки. Поворот головы определенно стал естественнее, но челюсти скульптура лишилась. Джулиано снова пожалел, что ваятель не предпочел лепить девицу. 
    На голую женскую натуру и смотреть приятнее и меньше шансов получить промеж глаз за внесение поправок.
    — Руки убери! — рявкнул Идмар, приподнявшись на кушетке, и  покровительственным тоном обратился к мастеру,  — Как там, этот … не сильно скульптуру испортил?
    — Да как сказать, —  Ларетто поднял стеку в трясущихся руках и с ужасом осмотрел ущерб. 
    Одно движение превратило вальяжного атлета в чудовище с обезображенным лицом. Из-под глины показалась проволока и кусочки дерева – наружу прорвался каркас.  Кто бы знал, что он там был. Мастер откашлялся, сглотнул и сиплость в голосе исчезла:
    — Джулиано прав. Шея была кривовата. Парень хорошо чувствует пропорции.
    Ларетто достал из-под табурета кувшин с вином, выпил, отер губы запястьем и грубой нашлепкой скрыл зияющую в челюсти дыру.  Модель спокойно легла на место. 
    — Ты что-то совсем пропал, — заговорил Идмар, стараясь принять предыдущее положение — приподнялся, снова прилег, сформировал складки на причинном месте и опять подпер подбородок кулаком, — Ко мне сто лет не заходил, в цехе, говорят, и того больше не был. Решил совсем сменить ремесло на женщин? Мастер, я вам не мешаю?
    — Нет-нет, говори спокойно. Я тебе скажу, если что. —  Ларетто вправил скульптурке нос, ногтем наметил губы, и продолжил дальше вырезать из единого шматка глины драпировки. 
    Джулиано невольно передернуло. Новое лицо до дрожи в коленях напомнило ему одного дальнего знакомца. Тем временем Идмар продолжал спрашивать:
    — Я слышал, ты обхаживаешь какую-то благородную мессеру, не оставляя времени на еду и сон. Врут слухи? 
    — Отчего ж им врать, — сознался Джулиано. — Твоя правда, обхаживаю. Сегодня, рассчитываю, мои старания увенчаются успехом и будут вознаграждены. Она недвусмысленно дала понять, что хочет видеть меня ночью на празднике. Переведу дружбу на новые высоты и вернусь к работе.
    — То есть ты все это время еще и впустую ходил? Тю-ю, — Идмар сочувственно, даже, можно сказать, снисходительно покачал головой. 
    — Как понимать твое «тю»? 
    — Да так, размышляю... Несколько недель обхаживания. Благородная мессера. И, верно, замужняя дворянка?
    Джулиано кивнул.
    — И надо оно тебе? Чеза милашка в тебе души не чает, а Лопа, а Франческа? 
    — Я их ни к чему не принуждал. 
    — Не принуждал, — Идмар закатил глаза и повернулся к окнам. Соловей все так же молчал. В комнату вернулась служанка. – Намнут тебе бока рано или поздно за такое «непринуждение». А может и меня об этом попросят. Как я буду отказывать? Джулиано, мой друг, девицы виноваты сами, а почему они говорят, — Идмар откашлялся и пискляво произнес, — «Он клялся в любви и обещал на мне жениться» — я не знаю?
    — Я никому не обещал жениться.
    — Но в любви клялся. А эти молоденькие девицы – дурочки. Для них «любовь» и «свадьба»  – одно и то же с разницей в пару недель. Спорить готов, никто из них и в ум не брал, что под словами «люблю тебя» ты подразумеваешь вожделение ко всему женскому племени.
    — Не ко всему.
    — Ну да, к тем кто юн, златокудр и не забывает румяниться. Я помню твои предпочтения. Поостерегись, Джули. Альбы нашего круга за такое бьют по хребту оглоблей и ногами в живот, а те, кто положением повыше хватаются за мечи и в лучшем случае вызывают на дуэль. Зачем в тебе новая дырка, великий фехтовальщик? 
    Джулиано промолчал. 
    — Вот-вот, — улыбнулся Идмар, очевидно ощутив свою победу в споре. – Если кто-то тебя застукает – разбираться будешь сам, и не проси меня помочь. Побьют, так может чего втолкуют. Но от замужних дворянок, мой тебе совет, держись подальше. 
    Неожиданно разговор поддержал Ларетто:
    — Послушай друга, — произнес он медленно и задумчиво, так как весь был сосредоточен на ваянии бедра. – Ты не знаешь правил высшего света, так и не суйся. Свет вообще не для тебя. Тень твоя обитель.
    Он одним движением добавил глины миниатюрному Идмару на бедро, и в задумчивости закусил и без того обмусоленную и грязную рукоятку стеки. У скульптуры от мышц еще не бугрились разве что волосы. — Почтенные мессеры не любят простонародье. – продолжал художник, —  Они выпотрошат тебя только за одно то, что ты смеешь соваться в их узкий круг. А если узнают кто ты есть на самом деле... Нам нечего там делать. Незачем показывать лиц. Опасно. Подай-ка мне воды, Пеула.
    — Да вы никак сговорились оба, — Джулиано отошел к окну и выглянул во двор. 
    Дома, со всех сторон обступившие маленькое покрытое жухлой зеленью пространство, щурились закрытыми ставнями. Тень на солнечных часах исчезла. Чахлые лимоны изнывали от жары.
    — Не первый год на земле живу, разберусь как-нибудь. 
    — Разберешься, непременно, — кивнул Ларетто отвлеченно. – Дай бог, если живым из всего этого выйдешь. Почему ты забросил свои уроки фехтования?
    — Он палец сломал, — ответил за него Идмар.
    — Мне сломали. 
    Джулиано попытался расшевелить соловья. Поводил ногтем по прутьям, клетка исторгла звук сродни ржавой арфе, птица прыгнула с ветки на ветку, но голоса не подала.
    — Попали кинжалом.
    Ларетто ответом явно не был убежден.  
    — И что? 
    — Что? Я не могу позволить себе сломанных пальцев. Этот и так не гнется. Хорошо хоть тренировочный кинжал не был заточен. 
    Джулиано продемонстрировал левую руку. Безымянный палец выделялся увеличенным суставом и нездоровым наклоном фаланги.
     — Руки — мои деньги, моя работа и моя гордость. Божий дар, если угодно. Обойдусь без фехтования с кинжалом. Сами говорите – простонародье. Хватит и моих варварских навыков. Пока помогали.
    — У меня вся правая рука была сломана. – не отступал художник, — Срослась ведь. А моя работа не менее твоей требует точности. Только мне левшой стать пришлось…да, не самый удачный пример выбрал. Но, так или иначе, помни — раз ты решил соваться к дворянам… учись владеть их оружием. Им ведь только повод дай. Меня раз вызывали на дуэль  за то, что я наступил кое-кому на ногу, было дело. 
    Ларетто хитро прищурился и притих. В комнате снова стало слышно только стрекот цикад — громкий и колючий. 
    — Как ее зовут хотя бы? 
    — Юния Грата.
    Модель и скульптор переглянулись. Пеула, вытиравшая пыль на шкафу громко расхохоталась.
    — Ой, дурак, — протянула она, не таясь, и продолжая смеяться. – Ой, дурак.
    — Помолчи, женщина.
    — А что я, мастер? – служанка почесала нос и раскрыла в улыбке зубы — Мое дело невеликое: пыль убирать, окна мыть, следить что б соловей не сдох. Еще кота кормить. Вы, кстати, кушать хотите?
    — Я ничего не хочу. Воды мне дай. И сверток этого повесы принести.
    Пеула соскочила со скамьи, на которой стояла, и скрылась за кушеткой из виду. 
    — Чем плоха Юния Грата? 
    Джулиано сложил руки на груди, готовясь выслушивать поучения.
    — Ровным счетом ничем, — художник последний раз взмахнул стекой и, отодвинув от себя скульптурку, принялся рассматривать ее с разных сторон. 
    — А то что брат ее на войне города жжет и души сотнями губит, к делу не относится, — усмехнувшись, проговорил Идмар.  – Он, конечно, добр словно Человек, и рад будет поделиться сестрицей.
    — Он всего лишь брат.



Морозова Валерия

Отредактировано: 22.05.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: