Маргинальные новеллы

Размер шрифта: - +

Новелла I, Зло затаённое. ч.3

    …Болезнь чемма (или как ее называют иначе человечья болезнь) смертельна. Наивные умы  полагают, что заболев чеммою, можно стать человечнее, что ложь, и выдумки, и россказни глупцов. Я врачевал многих больных, мучимых чеммою, и всех их постигла мучительная смерть, да прибудет с ними Царствие небесное! 
    Первый признак чеммы —  покраснение кожи. Здоровая белая кожа альбов приобретает "человеческий" розовый оттенок. Появляется румянец, краснеют губы, кончики пальцев и носа.  
Заметив это, выпусти больному кровь, дабы покинули его тело дурные соки, или же в скором времени больной альб умрет самой мучительной смертью.
    Второй признак —  жар. Если жар пришел, болезнь сильна, а дурные соки пропитали всю натуру. Мало кто может выздороветь.
    Третий признак —  немота. Наступает она на второй неделе болезни. Это означает что смерть близка и неминуема. 
    Стать человеком, означает быть милосердным, справедливым и посвятить свою жизнь любви к ближнему и служению Богу!  Альбу положено быть белокожим и светловолосым. Если бы человечность заключалась в цвете волос, глаз и кожи, все давно стали бы людьми, лишь нарумянив щеки. 
    Чемма —  болезнь тела —   разлагает земную оболочку, и достичь Царствия небесного не поможет, а напротив только отвратит больного от поиска истины и пути к свету. 
Чимео из Датуи “Канон здравия”

    Ночь предстояла длинная, выспался Джулиано на сутки вперед, и настроение не позволяло ему сейчас предаться праздному безделью. Как отомстить Юнии он пока не знал, но считал, что придумать достойный способ совершения мести еще успеет. 
    «Амраис олима», как сказала Двуликая. «Время придет». 
    Пока ему следовало отвлечься, расслабиться, залечить уязвленное самолюбие.  Для этого он отправился к Чезе – последней подруге, натурщице и дочери красильщика тканей, жившей на улице Малых бань. 
    Весь дом, где она обитала, был погружен во мрак, а соседка в нелестных выражениях велела стучать в какие-нибудь еще окна и будить других честных альбов. Вместе с семейством Чеза пребывала на празднике. Джулиано пришлось уйти ни с чем.
    У мессеры Гьери его ждало подобное же разочарование. В этот раз он не удивился. Поняв, что  народ за его исключением веселиться, а вернувшись домой, не будет рад его видеть, Джулиано наедине со своими мыслями поплелся в неизвестном направлении.
     Петляя по кривым улицам, следующим холмистому рельефу на котором стоял город, он надеялся, что его мысли, напротив, обретут прямоту, четкость и ясность. 
    Джулиано то выходил к реке, то снова погружался  в темную пустоту кварталов; то поднимался по бесконечным ступеням, а то оказывался в низине и звездное небо в промежутке крыш мерцало так высоко, что казалось, будто он смотрит на него из Подземного царства. Иногда на улицах попадались гуляки в маскарадных костюмах, но большая их часть веселилась на площади перед дворцом Сильных, а туда Джулиано совсем не хотел возвращаться. 
    Поразмыслив над тем, куда еще можно податься в такую ночь, он не придумал ничего умнее, чем отправится домой. 
    Но не в те комнаты, что он уже пять лет снимал в приходе Святого Марциано – там  что-нибудь непременно напомнило ему о том, как он собирался завершить маскарад и что получил в итоге. Джулиано зашагал прочь от праздничных напевов, в те городские кварталы, где было темно, спокойно, а кривые улицы освещала лишь луна и фонарь один на десять домов согласно городскому предписанию.
    Западная окраина города крепко спала, по дороге не встретилось ни одного прохожего. Не слышалось музыки, шума шагов или лая собак. Только маленькие гекконы иногда мелькали на стенах в кругу света, ожидая насекомых, привлеченных теплом огня.
     Ночь была безветренной и теплой. Где-то стрекотали сверчки, а над крышами, шурша крыльями и попискивая, сновали летучие мыши.
    Джулиано ощутил близость дома, когда впереди показалась восьмигранная колокольня  церкви Святого Томы. Один ее вид, погруженный во мрак и едва различимый на фоне черного неба, разлил по его утомленному телу покой. 
    Родные места никогда не забываются, как бы они не менялись. Они остаются где-то в закоулках памяти, подобно клейму отпечатываются в душе и пугают или радуют нас в зависимости от того, было ли счастливым наше прошлое. У Джулиано оно было очень счастливым и беззаботным, не смотря ни на что. 
    В этом квартале он помнил каждый угол, по именам знал старожилов, и всюду крылось его детство – в видах, в звуках, в запахах, такое вездесущее, словно растворенное в воздухе, а раскинь руки и сомкни, и ты обнимешь его, и ощутишь всем телом.  
    В памяти Джулиано яркими образами появлялись давно прошедшие события.  Солнечные веселые дни, жаркие и пыльные, когда он с толпой мальчишек бегал по улицам; когда они шумели и голосили, воровали на рынке хлеб, доводили до бешенства городскую стражу, прыгали в реку с крепостной стены и купались до ночи. 
    Сладко вспомнился ему его первый неумелый роман с дочкой булочника, смущенная девчонка и он — дурак.  А после и другой роман —  удачный, с женщиной взрослой, и умелой. Она многому его научила. Он поднял глаза на окно ее прежнего жилища – в них было темно. 
    Время шло к рассвету. Близился, должно быть, четвертый час утра. Заскрипела дверь и из дома по правой стороне улицы вышла старушка. Мессера Джодзи некогда работавшая в приюте кухаркой имела странную привычку —  в такую рань она всегда мыла мостовую, как пол в доме. Завидев приближающуюся фигуру, она спокойно обернулась.
    —  Доброе утро, мессера, —  Джулиано обошел вымытую брусчатку вдоль дома и отвесил изящный поклон.
    —  Доброе, —  с сомнением ответила старушка и подозрительно прищурилась, вглядываясь в темноту, —  Джули? – неуверенно предположила она. – Малыш Джули? Ты ли это? 
    Он кивнул и был тотчас расцелован в обе щеки, и крепко стиснут в объятиях.  
    —  Ай— я! Столько лет я тебя не видела! Сколько лет! Бог ты мой, как вырос! А как похорошел! Что за диво! – Она осматривала его с разных сторон, вертела, схватив за плечи, ощупывала и не скрывала радости. —  Каким ты стал, и не узнаешь. Ах, красавец, от девок отбоя нет? Как ты, малыш Джули? Учебу не забросил? 
    В ту пору, когда почтенная мессера Джодзи его знала, он, как талантливый мальчик, обучался у часовых дел мастера. Давно это было. И таланты его уже тогда приобрели нехорошую наклонность. Во всем виноваты абрикосы.
    —  Не забросил, —  соврал он. 
    Старушке не к чему было знать о его теперешнем занятии. В сто девяносто лет альбам лучше лишний раз не печалиться, как бы с сердцем плохо не стало. Пусть себе брусчатку моет. 
    —  А в такую рань куда идешь?
    —  Домой.
    —  Домой? В праздник? В одиночестве? Ты и впрямь вырос, Джули. Хотя, что там, Джулиано. – поправилась она, и гордо, точно сына, похлопала его по плечу. —   Помню, доставлял ты по юности забот своей неуемной любовью к девчонкам. Много матерей в приют ходило на тебя жаловаться.
    —  Было дело, грешен —  согласился он, улыбнулся и зашагал дальше. – Главное что теперь все довольны. И девочки, и матери.
    Старушка за спиной смеялась.



Морозова Валерия

Отредактировано: 22.05.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: