Маргруд и зелёный флакон

18. Она будет жить

18. Она будет жить

Том пробежал по тёмному коридору, столкнувшись пару раз с отставшими стражниками, и выбежал туда, где стоял на посту мафиози и проверял входящих. Доски сломали, и в стене дряхлого дома зияла огромная дыра, в которую не только Том, но и Мясник легко бы протиснулся.

Парень легко проскочил через эту дыру и бросился по бедной улице Окраин. Все бедняки уже легли спать, а те, кто считался совой, то есть ложился поздно утром, удивлённо повысовывали головы из таких же хлипких домишек, что и дом Мафии, и глазели, как стражники всё прибывают и прибывают  в логово разбойников. Уже светлело, но солнце ещё не появилось, и розовые облака рассвета медленно и лениво пробирались к горизонту, навстречу первым солнечным лучам. Позади Том горели последние звёздочки, словно прощаясь с ним, и кричали ему вслед, как кричал сейчас себе парень: «Беги, мальчик, беги! Быстрей, ты успеешь, только беги быстрее!».

И Том бежал. Оставалось десять минут до восхода солнца, до долгожданного рассвета, который решит его судьбу, и Том бежал навстречу этим изменениям. Том бежал, он оставил далеко за спиной Окраины, как кричащие звёзды, бежал ко дворцу, что виднелся за постепенно богатеющими домами, увидел сбоку железную дорогу, миновал постоялый двор, в котором остановились первый раз Мари с Томом, миновал казарму, куда, должно быть, бежал Аксель, когда узнал об отравлении своего брата. Он спешил, спотыкался, падал, вставал и снова бежал, задыхался и плакал на бегу, бежал так, как не бегал даже тогда, когда за ним гнались стражники или воин Нишда, даже тогда, когда его жизни угрожала опасность, он так не бегал, потому что сейчас его жизнь не казалась ему такой важной, чтобы не пожертвовать ею. Ради дела, которое он пообещал выполнить.

Мари будет жить.

Она будет жить просто потому, что Том ещё не потерял человечность; он видел, как она медленно умирает, но не хочет, чтобы она рассыпалась и превратилась в глину прямо на его руках, просто потому, что ему будет мерзко. Он отряхнёт руки от пыли, в которую превратится девчонка, но на душе у него останется неприятный осадок. Пыль с души никуда не пропадет. У него всё ещё есть совесть. Он не превратился в жителей Крул, которые почитали смерть как свою богиню. Они-то, уж конечно, могли оставить беспомощного умирать, а то и добили бы. Он в жизни не станет таким же, как они. Он спасёт Мари.

Том завернул за угол и ворвался, задыхаясь и кашляя, на дворцовую площадь; толпа почти рассосалась, лишь где-то далеко, на тех концах площади, бродили задумчиво люди да посапывали стражники, которых не допустили до операции на Окраинах. Первые солнечные лучи, словно прожектора перед появлением актрисы на сцене, показались где-то за дворцом, и его башни загорелись всеми оттенками зелёного, от тёмного до желтоватого, будто трава летом.

Мужчины у ворот, только взглянув на Тома, сразу всё поняли и без разговоров отпёрли их. Ещё недавно Том был преступником, да и сейчас, наверное, остаётся им, но Том так глянул на стражников, что те бросились за рычаги и кольца ворот. Что-то отражалось в глазах парня, что-то паникующее, бешеное и одновременно загнанное в угол. Что-то честное. Эти несколько секунд, что ворота нещадно скрипели и медленно-медленно открывались, показались Тому самыми долги в его жизни, но он успел отдышаться; парень пробежал по саду, мокрому от утренней росы, и ему показалось, что это слёзы Мари. Фонари один за другим гасли.

Том распахнул дверь башни, взлетел на последнем дыхании наверх. Ноги ныли, и парень чуть не силком затащил себя наверх. Ему хотелось одного: упасть и лежать вот так, на холодных каменных ступенях, пока всё не закончится.

Том ворвался в комнату и подбежал к столу. Последний предсолнечный луч ворвался в его покои, заскользил по той бесформенной чёрной куче, будто гора пепла лежала на поверхности, гора разбитых надежд, ожиданий и мечт. Словно это лежала перед Томом его собственная жизнь.

Стараясь не замечать ужасный запах, Том на секунду позволил себе отдышаться, успокаивая себя тем, что он уже в комнате, спешить уже некуда, сейчас Мари встанет, и всё будет в порядке. Его взгляд скользнул по чёрной золе, что была когда-то девушкой, всего на миг, и сейчас же солнце показалось из-за горизонта. Яркий утренний свет ворвался в комнату, и куча зашипела, будто её жгли, и Том опомнился и приставил голову к тому месту, где, он помнил, ещё три дня назад алела шея Мари.

Он приставил голову, но ничего не произошло. Не появился чёрный дым, что так напугал Тома, когда они играли в театре Оливии. Рубец не побагровел и не запузырился. Тело девушки продолжало шипеть, пылинки и маленькие частички золы поднимались вверх, будто камни мостовой при дожде, когда они испускают влажный тяжёлый запах и немного размываются, так что иногда даже не поймёшь, где дождь, а где – камень. Том лихорадочно хватал руками эти пылинки, перебирал золу, но она утекала сквозь его пальцы, как утекло время Мари, потому что он…

Замешкался.

Не успел.

Тому показалось, что вся его жизнь оборвалась, только время вышло. Солнце вовсю светило, и зола горела, её осталось меньше половины, неужели Мари умерла, он что, больше никогда не увидит её?

Земля ушла из-под ног; Том обессилено опёрся на стол, и что-то в кармане звякнуло о его ножку. Парень серыми сухими руками достал из штанов флакончик, пару секунд смотрел бессмысленными глазами на колышущуюся жидкость внутри, и тут ему пришла в голову мысль. Он подумал: «А почему бы и нет?». Мари всё равно мертва. Её не спасти. Тому было всё равно, что случится потом, ему было так горько от того, что он такое ничтожество, что он не смог спасти её, что мысль о Том, что его может съесть разгневанная восставшая богиня Марфлуй, вызвали только измученную улыбку. Марфлуй вправе будет это сделать.