Маркизет

3 Дурочка

Она родилась неведомо какой по счёту. Родилась так, как родятся кошки или собаки. В тот же день с утра хоронили её брата, умершего от скарлатины. Многих в ту весну скарлатина унесла. Кривоногая изношенная мать её присела в углу сарая и выпростала на свет скользкое существо. Она знала, как заботиться о существе и тут же сама отрезала пуповину. Бог дал девку. Мать вздохнула и кисло сплюнула – во время родов она больно прикусила язык.

Семья была большой – ртом меньше, ртом больше – не заметишь. Вечером собралась родня, пришли посмотреть на пополнение. Мать завязала живот шалькой, чтоб быстрей отпустило, и выпила наливки – для пользы. За печью переругивались снохи. На полатях шумели дети. В углу на своей лежанке бормотала бабка. На окне проснулась муха и надоедливо билась о стекло. Под полом шуркали мыши.

Ходить за Машкой приставили Нинку – хроменькую тощую девчонку семи лет. Та совала в рот ребёнку ржаные жовки, сгоняла с лица тараканов и иногда полоскала в ведре жёлтые тряпки.

Думали, Машку свалит зараза. За год так унесло троих ребят в семье. Не велика бы и потеря.

Но Машку зараза не брала. Ей и своего лиха хватало. На втором году глупая Нинка ненароком столкнула её в колодец. Машка расшиблась, вымерзла, свернула ногу, но выжила. В четыре упала с крыши бани. Ничего, отлежалась, встала на ноги. Ещё через год попала под лошадь. Перепуганное животное заметалось, забило ногами и пробило ребёнку череп копытом. Машка лежала пластом два месяца. К доктору не ходили, приглашали бабку. Та плевала в лицо святой водой, зажигала коптящие свечки и бормотала нужное. Потом сказала: «Жить будет долго, но останется дурочкой» Отец с матерью угрюмо вручили десяток яиц и курёнка. Ещё один лишний рот, что ты будешь делать!

Но девка таки на ноги встала и не сказать, чтоб совсем оглупела. Не великого ума, конечно, в школу ходить только позориться, а по хозяйству сойдёт.

К тринадцати годкам выросла Машка выше отца, выше братьев. На лицо страшная да кривая, зато работала за троих. И сильная стала как парень, хорошая работница.

Стоял конец апреля - время нежной травы и подсохших дорог, когда отца отправили от колхоза в город за семенами. И неизвестно зачем – со скуки ли или из-за отсутствия лучшей кандидатуры, отец сделал то, чего прежде не делал никогда – взял Машку с собой.

Тряслись два дня и две ночи. Говорили редко. Варили похлёбку на костре. Спали на телеге, закидавшись сеном. Машка смотрела по сторонам и туго соображала. Мир оказался большим и разнообразным. Леса сменялись полями. В дальних деревнях жили люди. Машка, раскрыв рот, пялилась на чужие дома. Но то были жилища, похожие на её родной дом, а вот когда приехали в город, ей показалось, что они с отцом попали в другой мир. И живут там совсем другие люди – умные, красивые, счастливые. Всё удивляло. Всё сводило с ума.

Отец ушёл, а Машку оставил охранять телегу и лошадь. Она думала – он скоро придёт, но время шло, а его всё не было. Солнце сначала сильно припекло голову, потом повернулось и собралось уходить за чужие каменные дома. Машку начало одолевать беспокойство. А ну как случилось страшное? Вон какие машины, вон какие хитрые люди вокруг! К тому же Машке нестерпимо хотелось пить и по малой нужде. Прямо в трёх шагах тётка торговала квасом, но отец не оставил Машке денег, а подойти и попросить она стеснялась. Она сглатывала слюну и терпела. Отца всё не было.

- Ты откуда такая, девочка?

Машка повернулась и обомлела. Перед ней стояла женщина такой красы, о которой и думать страшно. Чистенькая, тоненькая, волосы колечками, брови чёрным коромыслом. А платье! Такого платья Машка не видывала никогда.

- Чего молчишь? Может, ты немая?

Машка рада была бы ответить, и уж раскрыла рот, но тут её задушили слёзы и она закрыла лицо своими большими коричневыми руками.

- Ну же, ну… Что случилось, милая? Ну, скажи-ка…

И Машку прорвало.

- Тётенька! – рыдала она. – Я до ветру хочу, а тятьки нет и нет. А может, он и пропал. А мне телегу охранять надо!

И женщина пожалела Машку. Наверное, впервые её кто-то пожалел от души. Она проводила её до туалета, купила квасу, печенья и конфет и согласилась посидеть рядом, покуда отец не вернётся. Любовь и нежность переполнили неискушённое Машкино сердечко.

- Тётенька, - ластилась она как собачонка. – Платье-то у вас какое! Такой красивый матирьял!

- А это маркизет, - отвечала женщина. – Хороший. И не мнётся, и не линяет.

- Эх, мне бы такой!

- Так ещё будет. Пойдёшь работать, да купишь.

Отец пришёл к ночи, привёл двух мужиков. Все трое были пьяны, у всех за плечами были тяжёлые мешки. Всё свалили на телегу. Мужики ушли. Отец забрался на мешки и вскоре захрапел. Машка спать боялась. А ну как воры ночью утащат у них семена? Что отец тогда скажет? Что скажут в колхозе? Она сидела на телеге, куталась в тулуп, боролась со сном, иногда по лошадиному трясла головой и думала о чудесном платье доброй женщины. Ей удалось тайком потрогать краешек её подола, и теперь она проворачивала в голове воспоминания об этом прикосновении. К утру, когда стали гаснуть звёзды, проснулся отец. Тогда Машка залезла на нагретое им место и уснула. Сонная лошадь потянула обратно телегу, в которой среди миллионов ещё не родившихся растений дремал заросший старик, и крепко спала нелепая рослая девочка.

С тех самых пор Машка часто думала о маркизете. Мысли о нём вытеснили и образ доброй женщины, и вкус конфет, половину из которых она раздарила подружкам. Маркизет стал мечтой, недостижимым блаженством, сказкой.