Медальон княжны

Глава 6

Я опоздал. Всего на мгновение, всего на минуту. Где-то на задворках сознания до меня пытается достучаться какая-то важная и разумная мысль, но я ничего не слышу, кроме крика Евы. В голове до сих пор звенят её мольбы прекратить, я до сих пор вижу её слёзы на ослепших от дикой боли глазах. И стук моего собственного сердца не может перекрыть этого голоса, он смешивается с ним, отдаётся в висках гулкими ударами: защитить. Уберечь. Спасти. Но уже сбежали чистильщики, оставив Еву умирать, а я сижу, прижимая сестру к себе. Она холодеет на моих руках, несмотря на то, что, казалось, горела, сгорала от лихорадки. И бледность на грани мертвенной меня пугает.
— Мистер Рештер. Мистер Рештер! — Миранда хватает меня за подбородок, заставив обратить на неё внимание, почти кричит в лицо, и я понимаю, что это её крик. Она звала меня. Она, чёрт подери, а не Ева.
— Отпустите её! Надо избавиться от яда, иначе она умрёт!
Что? Я пытаюсь нащупать пульс, и теперь наконец-то та самая мысль, метавшаяся на задворках сознания, достигает сознания. Точно. Он ведь успел, этот чёртов чистильщик, будь он проклят, он же отравил её!
— Ева!.. — но кто-то оттаскивает меня прочь. Дежурный, тот самый мужчина, который нас встретил, как только мы пришли, укладывает сестру прямо на пол, разводя руки в стороны. Зачем он это делает? Что он творит, чёрт его подери?! Не затыкайте меня, не смейте меня останавливать, отпустите, отдайте мне Еву, я смогу её спасти!.. Но меня никто не слышит. Никто не хочет меня слышать, даже Миранда. Только кто-то, чьего лица я не вижу, больно сводит мне руки за спиной тем сильнее, чем громче я кричу.
— Убери от неё руки, ты!.. — но меня отшвыривают в сторону, так и не позволив оттолкнуть дежурного, который, тихо ругаясь, окончательно разрывает рубашку Евы и припадает губами к её груди. Миранда загораживает мне обзор и, больно сжимая плечи, говорит твёрдо, почти угрожающе. И я не могу не слышать её, каждое слово отдаётся глухими ударами где-то внутри.
— Успокойтесь, мистер Рештер! Мы приложим все силы, чтобы вытащить её, клянусь вам. Сделка есть сделка, я сделаю всё, что возможно, и даже больше. Она выживет. Я обещаю вам, слышите? Мы обязательно её вытащим... Дик удалил большую часть яда. Глядите, она дышит.
И я вижу, что Ева действительно дышит. Её грудь вздымается едва заметно, и воздух со свистом врывается в больное горло. Я не могу пошевелиться, не могу даже позвать её. Резко заканчиваются силы, и мир наваливается на плечи, придавливая своим грузом. И даже сухая ладонь управляющей кажется неподъёмной.
Ева дышит. Она жива...

 

***

«Держись!» — кто-то берёт моё лицо в руки и нежно проводит пальцами по векам, заставляя поморщиться. Не надо, чёрт подери, оставьте меня в покое. Я только перестала гореть!
«Не сдавайся. Давай же, не сдавайся!» — и мягкие руки больно бьют по щекам. Но я не могу, никак не могу открыть глаза. Не чувствую собственного тела, вместе с жаром пропало и ощущение пространства. Но очередной зов, и я узнаю этот голос, эти чувства. Ив? И в ответ невидимая, но явно ощутимая улыбка. Её руки накрывают саднящие щёки, лба касается её лоб.
«Ты больше не боишься меня?» — тихий смех, и мне хочется ответить, но она уже знает ответ. Вздох облегчения, вырвавшийся будто из моей груди, а она крепче обнимает меня. Я чувствую её слёзы, горячие, солёные.
«Не сдавайся. Дыши. Ты сможешь, дыши», — почти приказ, и лёгкие послушно втягивают солоноватый воздух. Я больше не боюсь ни этих тёплых рук, ни мягкого голоса, на который я не способна, ни нежных объятий. Некстати вспоминается Ирэна, и нос щекочет запах яблок, а до ушей доносится хрипловатый голос — снова на кухне, где никогда не остывает печь, играет граммофон. В тот год Риан заболел музыкой. Сколько же у него было пластинок?
«Да, всё правильно. Спи спокойно, Ева. Вспоминай. Тебе буду сниться хорошие сны... Только дыши, слышишь?» — и Ив отпускает меня, толкая куда-то вниз. Спокойная, манящая музыка становится громче, различимее. Что-то из тех песен, которые любил слушать Риан? Подаюсь вперёд, тяну руки туда, откуда идут мелодии, и вижу где-то далеко одинокий газовый ночник. На смятой постели сидит, завернувшись в одеяло и поджав под себя босые ноги, человек, который смотрит куда-то невидящим взглядом, а напротив шелестит граммофон со слетевшей на край диска иглой. Где же следующая пластинка? Ах, вон она. В руках человека, который, невесомо касаясь края кончиками пальцев, проводит по её грани почти нежно. Неосознанно, машинально. Снова забылся и о чём-то задумался? Снова не заметил, что музыка уже закончилась? Риан, это так на тебя похоже. Подожди, я сейчас включу что-нибудь ещё, только заведу граммофон. На всякий случай, ты же знаешь, как неприятно, когда он резко смолкает. Как никто другой знаешь.
Спину укрывает одеяло, и брат кладёт голову мне на плечо, ничего не говоря, молча заточая меня в маленький тёплый кокон. И вновь начинается музыка, спокойная, умиротворяющая. Надо будет подыскать несколько пластинок брату. Он всю свою коллекцию, кажется, оставил в Беркеле. Надо будет... Когда-нибудь. Не сейчас...

 

***

В пронзительно белой палате до страшного тихо, и мне едва удаётся держать себя в сознании. Почти умоляю себя не заснуть, но успокоительное, которое мне вкололи, заставляет глаза закрываться. И мерное тиканье настенных часов, под которое я не могу не подстраиваться, убаюкивает. Когда я очнулся? Сколько времени прошло с тех пор, как меня заставили уснуть? Мне страшно засыпать вновь. Я боюсь хоть на минуту покинуть эту реальность, чтобы потом вернуться и узнать что-то страшное. Боюсь своих снов, в которых Ева обязательно умрёт, ведь едва успел в последний раз выбраться из того ночного кошмара. И поэтому, вновь и вновь сжимая кожу на руках докрасна, впиваясь огрызенными ногтями в ладони, я не позволяю себе отключиться.
— Мистер Рештер? Вы в порядке? — голос Миранды слышно до того, как глаза замечают, что стерильно-белая дверь на фоне стерильно-белых стен двинулась. Женщина-врач с чуть растрёпанными волосами и дрожащими руками делает неуверенный шаг навстречу, опасаясь, что я на неё брошусь, но мне совсем не хочется даже думать об этом, я точно знаю, что это невозможно: в запястье врезается браслет наручника. Мне остаётся только кивнуть, чтобы не спугнуть и так напуганную женщину.
— Та девушка, она... — Миранда замолкает, прочищая горло, и я чувствую, как всё внутри скручивается в тугую пружину. Даже несмотря на успокоительное, я вот-вот потеряю сознание от волнения. И голос дрожит, но женщина меня прерывает: — жива. Но случилось кое-что... Идёмте.
Она отстёгивает наручники от спинки прибитой к полу кровати, и я послушно следую туда, куда она указывает, даже не думая сопротивляться. Ноги подкашиваются, когда я вижу Еву, и из глаз льются слёзы, что-то внутри надламывается, когда я касаюсь ладони сестры.
— Ева... — наклоняюсь ближе и вижу, что её лицо безмятежно, даже ресницы не дрожат, как это обычно бывает во сне. И лишь спустя некоторое время приходит осознание: что-то не так. Дёргаю сестру за руку, и та безвольно падает на одеяла, застывая. Трясу её за плечи, сжимая кожу докрасна, отчего голова дёргается из стороны в сторону, но глаза всё так же остаются закрытыми. Почему она не просыпается? Почему я не слышу её дыхания?!
— Мистер Рештер!.. Успокойтесь, она в порядке. Видите? — женщина перехватывает мои руки, отрывая от плеч Евы, и подносит их к её шее. Раз, два, три. Медленно, почти незаметно, но её сердце продолжает биться. Так спокойно, умиротворённо. А моё едва не остановилось. Прижимаю безвольную руку Евы к лицу и не могу удержать вздоха, перемежающегося с дрожью. Жива. Это главное. И Миранда за моей спиной оседает на стул в изнеможении.
— Мы сделали всё, что могли... Остаётся только ждать её пробуждения.
— Сколько времени уже прошло?
Лекарь не отвечает. Я жду, долго жду её ответа, но его не следует даже спустя несколько минут. И мне ничего не остаётся, кроме как задать вопрос снова. Уже не надламывающимся голосом, который вот-вот сорвётся на шёпот.
— Сколько времени она спит?
— Пульс есть, дыхание ровное, однако не просыпается уже шестьдесят четыре часа. Не могу сказать точно, что с ней, но...
— Шестьдесят четыре часа?! Это же почти три дня! Это ненормально, Миранда!
— Знаю! Поэтому и говорю, что это, возможно, кома.
Внутри что-то обрывается, и я не могу понять, что чувствую: облегчение или боль? Но с губ срывается неопределённый вздох, и пальцы лекаря на моём плече сжимаются чуть сильнее.
— Это поправимо. Когда-нибудь она очнётся, — женщина качает головой. Она уже поняла, что до меня дошёл истинный смысл её слов. Ведь чем дольше Ева будет спать, тем меньше у неё будет шансов проснуться — это ясно и совершенно логично.
— Вы ведь сможете сделать что-нибудь?
— Смогу. Договор всё ещё в силе, мистер Рештер, — эти слова больно ударяют по сознанию, и я вижу, что Миранда смотрит на меня вовсе не с жалостью и боязнью. Она ждёт, когда же я, наконец, приду в себя. Она права. Хватит бессмысленных слёз и отчаяния.
— Тогда полагаюсь на вас, Миранда, — и женщина, на мгновение поколебавшись, кивает, делая шаг назад, давая понять, что мне следует уйти.
— Деньги приносите по этому адресу — их буду забирать либо я, либо Дик. И не задерживайте. Вашу сестру мы перенесём в отделение душевнобольных: там её никто не побеспокоит, и туда точно не придут чистильщики, поверьте мне. Недавно скончалась одна девушка примерно её возраста, страдала шизофренией и склерозом. Сирота. Думаю, вашу сестру можно определить под её именем, пока смерть не была зафиксирована.
— А труп?
— Это уже не ваша забота. Ваше дело, мистер Рештер, пять тысяч нитов, и чем быстрее, тем лучше, — Миранда запирает палату и, кивнув мелькнувшему неподалёку Дику — тому самому дежурному, рукой указывает мне на выход. Мне ужасно хочется плакать, когда эта женщина поднимает ладонь, прощаясь со мной, стоит мне обернуться на крыльце лечебницы. Пусть так, пусть продажным врачом, но Ева оказалась спасена.
Сестра жива. Остальное неважно. И эти чёртовы пять тысяч нитов — ерунда. Я их достану во что бы то ни стало. Сделаю всё, что от меня зависит.