Медальон княжны

Глава 10

Провожу кончиками пальцев по руке сестры, боясь причинить боль, и она улыбается чуть вымученно. Её ожоги и порезы ещё не до конца зажили, хотя следов на коже почти не осталось. Но она никак не рассказывает мне, что произошло, почему мы оба изранены, почему я ничего не помню. Только переводит тему, говорит что-то совершенно другое, а потом новые бинты, таблетка обезболивающего, таблетка снотворного, поцелуй в лоб и пожелание спокойной ночи. Сколько уже? Неделя? Десять дней? Ева ни разу не открывала штор. Только наши тела потихоньку заживают, и это только это убеждает меня, что всё происходящее вокруг — реально. Но мне нужно знать, мне просто необходимо знать, что происходит.
— Ева, послушай... — чувствую, как голова начинает кружиться — чёртовы лекарства, и сестра только качает головой, удобнее устраиваясь рядом.
— Спи, Реино. Спи, — погашенная свеча, и я, крепче сжимая ладонь сестры, проваливаюсь в черноту, которая пугливо расступается, рассеиваясь, прячась от тусклого, но тёплого белого света моей звезды. В груди разгорается раздражение. Ева снова ничего не сказала, и меня вновь ждёт ночь в тихой до звона в ушах тишине. Открываю рот, чтобы спеть мелодию, которую недавно вспомнил. Чтобы услышать хотя бы собственный голос, но не успеваю набрать воздуха, вспомнить первую ноту, как где-то далеко едва слышится чей-то зов.
— Кто здесь? — но ответа нет, и дыхание на секунду прекращается, когда опять становится тихо. Показалось? Нет, точно нет. Вдали виднеется сгусток света, и звезда в моих руках тянется к нему, ноги сами делают шаг вперёд. Я не боюсь потеряться. Я точно знаю, что тьма больше не поглотит меня, она боится света, который теперь всегда со мной. А звезда, чувствуя другой осколок, ещё не погасший, который я, может быть, успею схватить, становится чуть ярче. И меня захлёстывает волна радостного ожидания, я уже бегу, не в силах сдерживаться.
— Кто здесь? — повторяю вопрос уже громче, когда вижу впереди человеческий силуэт, который в бессилии тянет ко мне руки. Я вот-вот настигну его. Звезда в моих руках уже почти ослепляет, и тепло превращается в жар.
— Риан, — слабый голос, и я вижу лицо человека. Тьма становится густой, вязкой, и движения даются с трудом. Тяну руку, но не могу продвинуться дальше, только бессильно вывихиваю суставы, а человек улыбается, протягивая ладонь в ответ, зовя меня чужим, но смутно-знакомым именем. Но так и не дотягивается, лишь касается кончиками пальцев к моей ладони. Это прикосновение, холодное, почти ледяное, пробуждает во мне какие-то воспоминания.
Я не успеваю понять, не успеваю услышать — человека, в руках которого нет звезды, нет света, пожирает тьма. И его ладонь, которую я всё-таки смог схватить, которая обожгла кожу холодом, выскальзывает из моих рук, а у меня заканчивается воздух в лёгких. Крик на грани срыва, короткий, беспомощный, раздирает горло:
— Ян!..
Но он уже не слышит. Мой огонёк горит, обжигая. А второй осколок, выживший во тьме, человек, имя которого я только что вспомнил, гаснет, и звезда, почти погаснув в отчаянной горечи, тянется к остаткам тепла, но не успевает вобрать их в себя. Меня увлекают назад, прочь из этой бездны, а я кричу чьё-то имя, надрывая связки. Не успел. Та звезда погибла.
Тьма расступается, и по глазам бьёт яркий свет, разливающийся по комнате сквозь впервые открытые шторы. Порыв ветра, и по лицу пробегает мороз, а ладонь нащупывает дорожки слёз на щеках. Но разве я плакал?
— Реино! — Ева, глядя испуганно, держит меня за плечи. И с её ресниц капают слёзы, крупные, прозрачные, отражающие яркий белый свет солнца. — Ты очнулся!
Непонимающе киваю, и сестра падает мне на грудь, сминая дрожащими пальцами рубашку. И мне хочется, ужасно хочется её успокоить, прекратить её дрожь.
— Ты так долго не просыпался... Я звала тебя, а ты не мог очнуться! Что тебе снилось? Кого ты звал? — рука дёргается, застыв над спиной сестры. Точно, там, в этой бездне, я звал кого-то. Но никак не могу вспомнить имя, которое кричал. Имя, звезда которого погасла на моих глазах. Пальцы Евы неожиданно кажутся ледяными, словно и её вот-вот поглотит тьма.
— Не могу вспомнить, — отчего-то становится невыносимо горько, словно меня лишили чего-то важного, необходимого. Я упустил то воспоминание. Такое же, как имя Евы. А она, на мгновение затаив дыхание, улыбается успокаивающе, ободряюще, и с губ срывается тихое: «Это неважно, Реино. Ты вспомнишь, обязательно вспомнишь. Не плачь, всё будет хорошо». Не могу оторвать взгляда от её лица, ощущая, как внутри укрепляется уверенность в её словах, вера в их правоту. Это неважно, я ведь всё ещё помню её, самого дорогого мне человека. Я помню Еву. Глаза начинает щипать, и я, пряча лицо, машинально подношу ладонь сестры ближе, благодарно прикасаясь к ней губами.
— Спасибо.
Она вздыхает и кладет голову на моё плечо, утыкаясь носом в ключицу. Такое знакомое, давно привычное движение, тело помнит его. Вот только почему внутри что-то будто оборвалось, погибло? Почему это что-то не даёт мне покоя? Будто я потерял что-то очень и очень ценное, но не могу вспомнить, не могу понять, что именно.
Будто я где-то ошибся.

 

***

Мы скрывались на окраине Портрии, в одном из почти заброшенных поселений, ожидая начала сезона поездов. Ллойд начал расследование, решив, что в Доминион нам пока рано. Игнорируя приказы и отчёты, эти двое, кажется, сбежали, прихватив меня с собой, спрятавшись в одном из полуразваленных домов и прикинувшись бродягами. Люди, живущие словно без цели, ждущие чуда или конца, даже не удивились — им было всё равно, что рядом с ними появились ещё одни нищие. Они не трогали нас, пока мы не трогали их. А я понемногу училась жить заново. Смотреть на небо и не видеть солнца. Вообще не смотреть на небо. Засыпать, не думая о завтрашнем дне, не загадывая желаний. Не видеть снов, каждую ночь проваливаясь в бесконечную бездну. Не чувствовать, не ощущать, не радоваться и не мечтать. Привыкала просто ждать и ничего не просить. Просто существовать, боясь вновь наплыва эмоций, истерики, боясь потеряться в собственных страхах, которые теперь гораздо ближе, чем я могла представить.
Я привыкала, но не мирилась. Где-то в глубине души всё ещё тлел огонёк надежды, и я верила, сколько бы раз ни отрицала это, как бы больно ни было, всё равно верила, что всё будет хорошо, что я найду Риана, что он справится, одолеет «Слезу». Любой погибнет, сойдет с ума, но только не он. Я верила, что когда-нибудь вновь смогу, подняв голову, зашагать навстречу новому дню, не испытывая боли и горечи. И Коро, каждый раз каким-то образом угадывая мои мысли, только улыбался, обещая, что всё будет хорошо. Странный человек.
Почему-то именно наёмники, забравшие у меня всё, вселяли в меня надежду и не позволяли думать о том, что будет в том случае, если расследование зайдёт в тупик или не принесёт желаемого результата. Я была благодарна им за это. Коро, умирающий от скуки и нетерпения, начал расспрашивать меня о жизни странников, чем удивил не только меня, но и Ллойда. Я как могла рассказывала ему обо всех наших с братом приключениях, на минуту забываясь и возвращаясь в счастливое прошлое. А потом долго не могла успокоиться сама и усмирить Ив, что заходилась в истерике, будто усиливая мои собственные скудные эмоции. Каждый раз Коро жалел о том, что спросил, но каждый раз всё равно спрашивал снова.
Даже сейчас он слишком пристально наблюдает за мной, его взгляд почти прожигает спину, и нож всё-таки выпадает из рук вместе с хлебом, который утром принёс Ллойд. И наёмник, усмехнувшись, что-то пробурчал на родном языке, поднимая всё, что я уронила, и проверяя острие тупого ножа. Снова, словно оно в одночасье может заточиться.
Здесь, в этом захолустье, хлеб — большая редкость, так говорил Ллойд. И когда среди скудных продуктов, иногда почти испорченных, попадался кусок всегда чёрствого заплесневелого хлеба, Коро радовался как ребёнок, а глаза Ллойда становились чуточку светлее. Они не брезговали срезать несъедобную часть и есть всё остальное. А с недавних пор и вовсе незаметно, как-то совсем ненавязчиво заставили меня готовить. Я не помню, как в моих руках впервые оказался этот нож, а Коро начал просить сделать что-то на ужин. Может быть, это всё началось с того дня, как здесь оказалась газовая горелка. А может быть, с того момента, как я принесла закашлявшемуся Ллойду воды.
И сейчас, когда Коро вновь протягивает мне нож вперёд лезвием, когда, вдруг спохватившись, намётанным движением переворачивает его, резко, незаметно, я вновь вспоминаю, кто он есть на самом деле. Наёмник. И не могу удержаться от немного испуганного вздоха, а он только качает головой, поднимая руки.
— Хватит уже, я ничего тебе не сделаю, — и уходит, растворяясь в серости этого полузаброшенного дома, оставляя меня одну. А когда жидкий суп из консервов готов, он тянет ко мне руки и усаживает за стол напротив себя. И складывает руки на груди, не прикасаясь к еде.
— Всё хотел спросить, ты говоришь по-эрийски? — вновь замечаю этот странный говор. Кареглазый наёмник не всегда может сказать что-то на немезийском, и потому с Ллойдом они часто говорят на языке южан. Качаю головой, и Коро, вздохнув, начинает сверлить взглядом стену, после чего неуверенно, как-то с опаской, спрашивает: — а не хотела бы научиться?
У него странный акцент, почти незаметный, появляющийся лишь тогда, когда мужчина волнуется. Он растягивает слова и порой ошибается в ударении, коверкая слова почти до неузнаваемости. Я застываю, не сразу вникая в суть фразы, после чего из горла вырывается едкая усмешка, полная горечи.
— Зачем? Всё равно меня убьют рано или поздно. Мне жить-то осталось, — сама не хочу в это верить, но разум твердит, что так и будет. Ведь шансов, что Ллойд сможет опровергнуть обвинение, очень мало. За мной охотится целое княжество, и наёмникам будет сложно противостоять ему. Это почти невозможно. Даже несмотря на то, что Белая Ведьма мертва, я всё ещё остаюсь обладателем княжеского медальона, хоть и неизвестно, кому он принадлежит. Мне не спастись. Гораздо проще убить никому не нужного вора, пусть даже он и невиновен, и успокоить народ, показав, что медальон возвращён, а его владелец мёртв, чем искать оправдания и копаться в деталях. Даже если Коро и Ллойд докажут мою невиновность, Доминион всё равно может казнить меня ради спокойствия горожан. Потому что жители жаждут расправы над убийцей князя, потому что преступник должен умереть на их глазах и никак иначе, а я как никто другой сойду за Белую Ведьму, в чью смерть никто не поверил. Коро и Ллойд вдвоём не смогут изменить целое княжество.
— Эй! — наёмник хватает меня за запястье, но тут же расслабляет руку, опомнившись. — Я говорил тебе не думать об этом? — Коро злится, а мне хочется смеяться. Вновь накатывает истерика, которую я едва сдерживаю. Но почему-то вдруг ужасно хочется принять его предложение. Научиться эрийскому. Просто так. Ведь Риан, сколько бы раз не брался, не мог внятно растолковать мне основы, из-за чего сам же путался, злился на меня и бросал это дело.
Я хочу научиться. Пока я здесь, на окраине Портрии, в маленькой и почти заброшенной деревушке среди лесов и гор, рядом с теми, кто поверил мне, я хочу жить и дышать этой нерациональной верой в лучший исход.
— Тогда научи меня, — протягиваю Коро ложку, встречаясь на секунду с ним взглядом, и он вздохнув, улыбается, наконец-то возвращаясь к обеду. И кивает, обещая, что вечером расскажет мне основы.