Медальон княжны

Глава 11

— Какой твой любимый цвет, Реино? — Ева, оторвав глаза от поверхности воды, поворачивает ко мне голову и склоняет её набок. Взгляд несколько удивлённый, даже ошарашенный — видимо, эта мысль пришла ей внезапно. А я долго не отвечаю, мне почему-то совсем не хочется сейчас говорить. Молчание было таким лёгким и непринуждённым, а разговоры сейчас кажутся пыткой.
— Ты знаешь, — блики солнечных лучей слепят нестерпимо, но завораживают. Щурюсь, на секунду закрывая глаза, и эти блики уже под веками, я всё равно их вижу.
— Не помню, Реино. Я забыла.
А я помню. Воспоминания об этом дне пришли ко мне совсем недавно во сне, когда я нашёл ещё один осколок звезды, поломанный, почти погибший. Я успел его схватить, спасти, и моя звезда засияла чуть ярче.
Чем глубже в бездну, тем больше маленьких, едва заметных кусочков света, которых и не увидеть с первого взгляда. Каждый раз я погружаюсь всё глубже и глубже. Просыпаюсь всё тяжелее. Это рискованно, очень, но звезда тянется вниз, сердце притягивается к маленьким и совсем незначительным осколкам. Испачканным, испещрённым тьмой. И каждый раз я ищу, отчаянно ищу свои воспоминания по бесконечной бездне. Один из этих осколков оказался больше, ярче. Я вспомнил очень многое. Вспомнил что-то очень ценное:
— Слушай, как ты думаешь, какой цвет самый-самый? — тогда я тоже не ожидал от Евы такого вопроса. Я вообще не ждал, что она заговорит со мной после того, как я, заигравшись, толкнул её на камни. Думал, молча обидится, как обычно.
— В смысле «самый-самый»?
— Это уже на твоё усмотрение. Самый любимый, самый красивый, самый яркий, самый запоминающийся. Решай, — сестра лишь махнула рукой и отвернулась, не глядя на меня больше.
— Дай подумать немного. Так и не ответить.
Мы сидели на берегу мелкой безымянной речки, и Ева старательно расчесывала мокрые волосы, которые торчали иголками в разные стороны, я выжимал рубашку. Глупое минутное желание, пара слов — и мы уже плескались в воде, не думая ни о чём. Ева махала руками, убегая от прозрачных капель, а я щурился, не в состоянии рассмотреть как следует девочку.
— Эй, прекрати! — она скривилась, пытаясь выбраться на берег, но, поскользнувшись, рухнула в воду. И я упал рядом, вновь обрызгивая сестру с ног до головы. Мне так хотелось расслабиться, но после чего?
— Но это же весело! Давай же!
— Не хочу. Отпусти меня, ну хватит!.. — она упиралась, но я не хотел, ужасно не хотел видеть её такой — кислой и недовольной. Снова брызг в лицо, и Ева, замолкнув на полуслове, сжимает кулаки. — Ну ладно, держись! Сейчас устрою веселье! Безудержное!
Тогда она смеялась искренне, заливисто, как не смеялась почти никогда. Мы бегали по мелкой речке, падали в тёплую воду и подставляли лицо яркому солнцу. А после долго сидели на берегу, ожидая, когда же высохнем и вновь приведём себя в порядок.
— Чёрт, теперь будут торчать, как солома! — сестра остервенело пыталась пригладить волосы. Они у нее короткие, едва доставали до середины шеи. И торчали, действительно, в разные стороны, как одуванчик. — Если не приглажу, опять за мальчишку примут.
— Конечно примут, с такой-то вспышкой на голове.
— Думаешь, я о таком не просила? — нескладная девчонка, действительно похожая на мальчишку, недовольно сморщила нос.
— Иди сюда, горе моё, — я постарался подавить смешок, но он всё равно предательски вырвался из горла. А Ева и не обиделась, но посмотрела настороженно. — Заплету тебя. И вообще, почему бы тебе не отрастить волосы? Хоть на девочку будешь похожа.
Я помню, тогда мы ещё не были так близки, как сейчас. Но мы оба старались, изо всех сил старались стать настоящими братом и сестрой. Но почему? Зачем?
— Думаешь, стоит?
— Думаю, да. Больше не стриги их, — и она, секунду помедлив, пожала плечами и села прямо на землю ко мне спиной. Я начал водить ладонями по тонким прядям, разделяя их и заплетая кривую и нелепую косичку, а сестра сидела и не шевелилась. Смотрела куда-то вдаль, думая о своём, а на горизонте были тучи, заслоняющие небо. Блеклая вспышка, а звук до нас и не дошёл — слишком далеко отсюда гроза. Я тоже взглянул на эти тучи и почему-то понял, что они притягивают взгляд, что-то в них особенное.
— Серый.
— Что? — казалось, я отвлёк девочку от её мыслей, но она даже не обернулась. Я помню, что тогда впервые прикоснулся к её волосам не для того, чтобы дёрнуть их побольнее, и поэтому она боялась даже шелохнуться.
— Самый-самый цвет. Серый. Он... Везде, понимаешь? У него ведь тысячи оттенков, если приглядеться! И просто серый, и металлический серый, и серебро серое. Тучи, пыль, тени. Всё серое, но разное. Ты понимаешь меня? — мне не хватало слов, чтобы описать все эмоции, что я испытывал, не хватало мыслей, чтобы выразить всё, что я чувствовал. Но Ева меня поняла.
— То есть, ты имеешь в виду, что серый есть всегда и везде, но он настолько разный, что будто бы не один, а несколько цветов?
— Да, именно. А у тебя какой цвет самый-самый? — беззвучно усмехнулся, потому что уже знал ответ, но мне интересно было услышать, как это скажет сама Ева.
— Наверное, белый.
— Почему? — надо же, я угадал.
— Ну, странно, конечно, звучит. Но ведь это цвет облаков. А я не люблю безоблачное небо, оно выглядит ненастоящим. А вот облака люблю. Они же тоже всегда разные. И могут становиться разного цвета на рассвете, на закате. И снег белый, и я белая. Это единственный цвет, который может стать любым другим. Цвет-хамелеон, — девочка вытянула руку вперёд, рассматривая белый плетёный браслет на запястье. Но на её лице я тогда не смог разобрать никакие эмоции. Больше я ничего не вспомнил. Что же было дальше? Ответила ли она на мой вопрос?..
Почему сестра сказала, что и она белая? Смотрю на Еву и не понимаю, никак не могу понять. Её волосы ведь насыщенно золотые, без намёка на белизну. Действительно одуванчик.
— И всё же? — Ева выжидающе щурится, скрывая ярко-синие радужки под ресницами. Она не любила безоблачное небо, считая его ненастоящим, а у самой глаза такого цвета. Почему она говорила так? Не понимаю.
— Серый, — почему-то больше не могу смотреть на неё. Рябь на поверхности речки завораживает. Кристально-чистая вода, а на дне круглые, без единого острого уголка, тёмно-серые камни. Все тёмно-серые, но все разные, и не только по размеру. По цвету. Серый не бывает одинаковым, мне нравится это. Солнце, скрывшееся на секунду, вновь выходит из-за облаков, и теперь блики, танцуя свой безумный танец на поверхности воды, вновь ослепляют, не давая рассмотреть дно. Почему-то мне нравится смотреть на эти блики, я представляю узоры и рисунки, надписи, я представляю, а в голове вспышками, бликами отражаются секундные картинки-воспоминания, порой совершенно бессмысленные. Ничего ценного. Непонятные обрывки фраз и чувств.
— Серый, — Ева повторяет это слово, будто глухое эхо. На лице маска задумчивости, она определённо пытается вспомнить. Даже на лбу тонкая складочка, а губы поджаты в тонкую полоску.
— А твой? Какой твой самый-самый цвет? — я помню, до мельчайших деталей помню тот разговор на берегу безымянной речки, потому что мы редко говорили вот так. Интересно, изменилась ли сестра с тех пор? Не приснилось ли мне всё это?
— Ну, наверное, красный.
Вдох, выдох, но она не продолжает. И что-то внутри меня обрывается, в груди на мгновение становится холодно. А потом по венам течёт яд, горячий, обжигающий, и дыхание сбивается, мысли путаются. Блики, блики... Слишком ярко, слишком высоко. И небо, ненастоящее, до фальши безупречное небо с ватными облаками.
— Ты же ненавидела этот цвет. Всегда ненавидела, — из горла вырывается только сиплый шёпот. Что я говорю? Не понимаю, слова сами срываются с губ, но тут же в голове маленькая картинка: Ева, с презрением стирающая кроваво-красную губную помаду и бросающая испачканную ладонь на складки кровавого платья. И её недовольное фырканье: «вульгарный цвет». И это было не так давно! На этой картинке Еве уже двадцать лет. Это было не больше года назад.
— Ты лжёшь. Ты даже отказалась носить красный браслет и назло купила белый, а потом осталась без ужина и свалилась в голодный обморок. Я помню, чёрт подери. Ты не можешь любить красный! — я задыхаюсь и, наконец, останавливаюсь. Рука с силой зажимает рот. Что я наделал, что же я наговорил! Я не должен был этого делать. И, прежде чем вновь возвращается способность дышать, прежде чем лёгкие наполняются воздухом, Ева оглядывает меня с прищуром. Обиделась. И голос её холоден, как лёд.
— Раз ты знаешь, зачем спросил?
— А ты? Ты тоже это знаешь. Ты не могла забыть это.
Над нами виснет молчание. Тяжёлое, густое. Сквозь него не могут пробиться даже лучи солнца, которые в отчаянии разбиваются об него и гаснут, не достигая нас. Я чувствую, как сознание захлёстывает злость, смешанная с обидой. Больно. Голова болит, она просто раскалывается, и перед глазами всё плывёт. Мне нужно найти перила, мне нужна опора... Чёрт, почему так болит голова? А Ева тянет ко мне руки, пытается отнять мои ладони от висков. Больно, но я не могу молчать, я должен сказать ей всё, что вспомнил.
Воспоминания, заполнившие сознание, сводят с ума. Ева, услышь, пойми!
— Твой любимый цвет — белый. Ты говорила, что это твой цвет, цвет-хамелеон, и он может стать любым другим. А еще ты любила облака. Говорила, что они оживляют ненастоящее синее небо, а вчера ты радовалась безоблачной погоде. Ты говорила, что и ты белая! И недавно, не больше года назад, чёрт, я не могу вспомнить!.. Ты обещала не лгать мне!
— Реино?..
— Ты говорила, что красный — это вульгарный цвет. Не любила его, ненавидела его, всегда ненавидела свои кровавые глаза!..
Я запинаюсь, отшатываясь от Евы, путаюсь в собственном страхе и горечи, путаюсь в собственных мыслях. Мгновение, и мир начинает кружиться. Далёкий вскрик, а перед глазами ослепляющее солнце Портрии. На мгновение сознание заполняется белым, нестерпимо ярким светом, стирая все картинки, все голоса, мысли. А я падаю, утопая в этом свете. Мгновение, и из лёгких выходит весь воздух. Не могу дышать, не могу сделать и вздоха. И ужасно болит спина из-за удара о брусчатку. А Ева, на секунду поднеся руки к лицу и болезненно охнув, подбегает ко мне — слышу стук её каблуков. И тянет за руку, помогая мне подняться на ноги, а я оглядываюсь. Не могу понять. Что тут происходит?..
— Ева... Где мы? — щурюсь из-за бликов на воде, и в нос ударяет прохладный влажный воздух. Река. Мост. Перчатки на руках, откуда? Я же только что был в своей комнате! А в глазах сестры проскальзывает удивление, сменяющееся на ужас с толикой жалости.
— Реино, о чём ты?.. Мы же вышли на прогулку несколько часов назад! — она заглядывает в глаза и, отшатнувшись, надломленным голосом кричит. — Брат, идём домой! Пойдём!
Она срывается с места, не выпуская моей руки, увлекая дальше от моста, от реки и от бликов. Не позволяя задуматься, не позволяя мыслям достигнуть сознания. Только плачет беззвучно, утирая слёзы рукавом, а я плетусь чуть позади, пытаясь успокоиться и привести мысли в порядок. Я забыл что-то важное. Мы говорили о чём-то, я чувствую это. Моё горло немного саднит, словно я что-то либо кричал, либо долго рассказывал.
— Ева, о чём мы говорили там? Это было чем-то важным? — мне кажется, что я подобрался к чему-то близко-близко, что нашёл один из ответов.
— Ничего особенного. Просто я спросила, какой твой любимый цвет, — улыбка сестры насквозь фальшива, она старается не смотреть на меня. Отводит взгляд.
— Но зачем? Тебе это известно.
— Известно. Я хотела убедиться, что ты вспомнил. Твой любимый цвет — серый, а мой — белый.
— Да, помню, — я до мельчайших деталей вспоминаю тот разговор на берегу безымянной речки.
— Мне тогда тринадцать было, тебе — почти четырнадцать.
— Да. У тебя ещё тогда волосы были очень короткие, и все нас за братьев принимали. Я тогда предложил тебе их отращивать.
— Точно, — Ева наконец-то перестаёт плакать и улыбается почти искренне. И мне становится чуть-чуть легче, уже не так страшно. Неважно всё это. Всё в порядке, это... Не страшно. Пройдёт.
— Но ты, смотрю, этого так и не сделала, — провожу рукой по кудряшкам, что едва достают до середины спины. А сестра, запрокидывая голову, отчего мои пальцы зарываются в её волосы, усмехается:
— Их трудно расчёсывать.
Я вспоминаю тот день на берегу речки. Тогда волосы Евы расчёсывались очень легко даже пальцами.
— Но почему ты тогда сказала, что ты белая? Когда говорила, почему тебе нравится белый, ты сказала, что и ты тоже белая. Почему?
— Не помню, — сестра вновь прячет взгляд. — Может быть, это потому что белый и серый похожи?
«И все же. Серый и белый чем-то похожи, правда?» — да, это её слова. Я чувствую, что становится немного легче, и мне уже не так страшно. Всё будет хорошо.
— Ева!
— Что? — она оборачивается, и ветер развевает её волосы, закрывая лицо. Сестра машинально заправляет прядь за ухо и склоняет голову слегка вперёд.
— Хочешь, я заплету тебя? Как раньше?