Мена

Мена

     Отец притащил ее на телеге в вечор, когда мы на боковую собирались. Кликнул меня отворить ворота и завел во двор Дрома, битюга нашего сивогривого, запряженного в телегу кривую да старую. На телеге лежит не пойми что. Развернул, задом ее в сарай подал и на ночь закрыл. Коняшку распряг и строго-настрого приказал молчать, иначе выпорет — себя помнить забудешь.
     Я и молчала.
     За утренней трапезой папка объявил — нашел, мол, железяку диковинную в овражке рядом с наделом нашим. Уряднику сдавать не понесет, в город весточку не отправит, бурмистру ни слова не скажет и соседям не покажет — хрен им с маслом, а не диковина! — но знать хочет, чего это за штуковина такая и откуда взялась. Говорит, бормочет не по-нашему и огнями странными сверкает, хоть сейчас на базар вези, медную монету за погляд бери. «Зря я вас, что ли, грамоте учиться посылал», — вещает, глаза навыкате. — «В шхолу день на другой ходите, третью пар лаптей стерли, Марька, дылда на выданье, аж в хемнасиях обучалась!». Докажите, мол, что не зря казенные харчи жрали и отцову казну тратили. У нас аж кусок за грудиной застрял. Переглянулись мы, — Снор-задира, Маря-краса, Омка-шалун, да я, да близняшки Троены, — и порешили отцу помочь.
     Чуть свет мы перво-наперво глядеть отправились, где батька эдакое чудо откопал. Идти пришлось далече — как на сходе нарезали, так и паши крестьянин, не отлынивай! Надел наш младшие на коленках дюжину раз обползали, когда сажали да собирали, что уродилось. Притопали, в овраг спустились, стали кругом шарить — вдруг от нее отлетело чего? Ни шиша не нашли, только травы опаленной круг да птицы молчат вокруг. Троен-младший пятку уколол, так мы его подорожником полечили, по вихрастой голове потрепали и назад на закорках понесли.
     Вернулись, а там уже матушка по двору бегает, куда себя деть не знает. Говорит, батюшка наш прелюбимый на машину осерчал да с вилами полез. Она его молнией синей и угостила — целый час не откачать. Родительница водой обливала, крапивой свежей хлестала, бутылку лекарства нашатырного извела — а он лежит себе и лежит аки куль, и встать не может. Я медлить не стала — пальцы отцу на виски положила, к заскорузлому уху приникла и слово заветное прошептала. Он и очнулся. Глянул вокруг себя зло, оземь сплюнул и к стойлу направился, лошадь запрягать да на работу собираться.
     Смотрю, Маря у входа в сарай стоит, руками машет. Иди, мол, сюда, пока эти сорванцы снова чудо-юдо не рассердили. Захожу внутрь — батюшки-светы! Торчит натуральная образина, сверху донизу металлическая, мне до колена ростом и поперек себя шире. По краям дорожки мерцающие в три ряда бегают, точь-в-точь как на ратуше в праздник, бока все кривые да перекошенные, а сверху что твоя кастрюля нахлобучена, и тоже вся мигает огоньками дивными. Стою себе, ни жива ни мертва, чего делать — не ведаю. Так бы и приросла деревом, а тут Снор возьми да и встань перед нею, руки в боки, да гаркни во все горло:
     — Говори, зачем тятьку стукнула!?
     И шапку перед собой метнул, чтоб пронять ее, как говорится, до печенок.
     Зашумела машина, заскрипела скрипом внутренним, огнями веселыми заморгала. И вдруг произнесла человечьим голосом, отцовым говором:
     — Лезь, проклятая, лезь на телегу! Черт тебя сделал да дурак нашел!
     Мы так и сели. Ясно стало, все эти светляки — видимость одна, для отвлечения внимания. Языком чешет, но ни бельмеса не понимает! Ну ничего, мы и таких разговорить умеем без блинов с чаем. Всю подноготную вызнаем, кто она есть и откуда.
     Стали мы перед ней разные предметы выкладывать и выкликать громко, как они называются. Она, не будь дурой, повторяет за нами, что твой попугай. Когда надоело до дому за ложками-поварешками бегать, стали себя по именам величать. Марьку первую назвали — она у нас за старшую, не сегодня-завтра замуж пойдет. Дальше Снор, первый забияка на деревне, шрамы на всех местах да кулаки словно из камня тесаные. Пока объяснялись, Омка вокруг бегал, весь извелся — барагозник, что с него взять! А вот близняшки-Троены спокойные, даром что малолетние. Один допрежь другого родился, родинки коричневыми крапинками на разных щеках горят, и взгляд разный — старшенький посерьезнее, младшенький в облаках витает, на землю никак не слезет. И я у них навроде мамки.
     Бегали мы бегали вокруг механизьмы невиданной, слушала она нас слушала, да как выдаст!
     — Дети вы я машина самоговорящая самодумающая ваши землю прискакала смотреть.
     Всякие устроения мы в городе да на ярмарках видали – и карусели механические, и дороги железные, и ахтомобили самобеглые, но про такое ни разу не слыхивали. Экое дело — думающая железка! Однако ж шибко нам не понравилось, что она нас смотреть собирается. Вдруг чего худое задумала?
     — Чего тебе тут надо, железяка? — ее Снор спрашивает, а у самого, по глазам вижу, кулаки так и чешутся врезать ей хорошенько.
     — Знать хочу вас все вокруг. Помогать могу, — отвечает. Видать, к языку нашему приноровилась.
     — Помогать, говоришь? — спрашиваю я. — А чего умеешь?
     Замолчала машина. Никак врать настроилась?
     — Собирать охранять резать ломать строить защищать учить лечить согревать изображать.
     Знаем мы таких помощников! Медяк вход, золотой — выход! Как в сказке про мужика, который в монастырь служить подряжался.
     — Будешь работать справно, от дождя укроем, не то заржавеешь еще, — важно выговариваю я, цену набиваю, — Говори, какая плата?
     — Монета серебром нужен аргентум нужен очень.
     Эх, кто ж ее так рядить учил? Обдерут как липку на ближайшем торжище! Подмигнула я Омке, тот к матушке и метнулся за монеткой серебряной, самой мелкой да легкой. Прибежал, а машина и готова — из себя лоточек выдвинула, словно пасть разинула. В него наша денежка и канула.
     — У нас вон там дрова лежат, — на двор показываю, — Порубить надо, в поленницу сложить. Сможешь?
     Ничего не ответило диво механическое. Зашумело пуще прежнего, от земли оторвалось, прозрачным сделалось и ка-ак вылетит наружу — близняшек едва с ног не сбило! Мы бегом во двор, проследить, не набедокурит ли. А там уже вовсю дело делается — чурки сами по земле скачут, на четыре части ломаются и сбоку к сараю пристраиваются, словно здесь и лежали. Глаза у Марьки стали, что твои блюдца.
     — Этак можно и не работать, — шепчет она, — Все само делается.
     Загибаешь, сестрица! Без труда человек вянет как цветок без воды. Отозвала я младших в сторонку, чтобы не зашибло ненароком, и окликнула чудину громко:
     — Теперь грядки обиходь, сено в стога замечи, воды наноси да крыльцо поднови!
     На ярком солнце она из прозрачной целиком невидимой сделалась, а нам того и надо. Пускай на селе думают, что мы с нечистой силой знаемся! Больше уважать будут. И малыши отдохнут, сколько уже в земле ковырялись.
     Отрядили мы ее, а сами в дом пошли, заслуженные щи хлебать. Матушка нас слушала и лишь головой качала, сомневаясь. Не по нраву ей были перемены. Мы же радовались как котята, из хозяйской крынки сметаной объевшиеся. Где это видано — такую невидаль в друзья да помощники заиметь!
     С тех пор началась у нас совсем другая жизнь. Отец по-прежнему тянул барщину, а мы почитай каждый день забавлялись. То верхом на ней до речки прокатимся, то мальчишек из соседнего села шуганем, то по грибы да ягоды вместе сходим — сами ничего не собираем, между деревьев расхаживаем словно лешие, а добыча вкусная в наши туески сама прыгает. Рыбу ловили какую хочешь, карасями да плотвой брезговали, сома и щуку в дом тащили. Надо в мокром лесу костер разжечь, просушиться — пожалуйста! Путь-дорогу отыскать — иди, куда клубочек призрачный кажет! Всю округу с ней исходили, в самой чащобе побывали, куда без старших путь заказан. И за все эти радости — монетку серебром раз в месяц сунь, и вся недолга. Папка морщился, но кошель развязывал. Ночами в сарае запремся, сена на землю накидаем и на стенку пялимся, а машина нам движущиеся картины показывает и не спеша объясняет, как земля наша выглядит и кто на ней обитает.
     Я книжки ей таскала, какие в доме были. Положу перед ней, отойду в сторонку и наблюдаю. Она нежно странички перелистывает — знает, сколько стоит грамотейская забава — лучик из себя пускает да им по строчкам бегает. Читает, значит. Чтоб ей интереснее было, я со всем селом книгами переменялась, у кого какие нашлись.
     Бывали случаи вообще непонятные. Однажды заехал к нам старьевщик. Рыдван во дворе оставил, всякими железяками ржавыми набитый, и шасть в дом — вынюхать, чего есть, и сторговаться. Чуть он в дверь вошел, как она – раз! – и пролети над рыдваном, да в кусты упади. Старьевщик с крыльца спускается, к рыдвану подходит — а там ничего и нету! Завопил он, заорал что есть мочи, аж все соседи смотреть сбежались. Носился как шальной людям на потеху, ручищами размахивал и страшными карами грозил, но свое барахло так и не отыскал. Разве что красным сделался навроде брюквы и штаны порвал, пока по кустам лазил. Так и убрался несолоно хлебавши под хохот всеобщий.
     Не соврала машина — и лечить она могла, и службу охранную несла, и строить умела, чего нужно. Не одни порезы с царапинами убирала, но и лихорадку злую из Снора выгнала, с которой мне ни в жизнь не совладать. Когда надо за скотиной последить — ее зовем, тын выправить — опять она, телегу тяжело груженую дотолкать — снова тут как тут. Малышей учила, старшим пособляла, по хозяйству шустрила — такого помощника вовек не сыскать и ни за какие деньги не нанять. Даже на базар с батькой ездила, рогожей в телеге укрытая. Щедро с нами делилась всем, что знала, но о крае своем говорила неохотно.
     Однажды спросили мы ее:
     — Можно нам хоть одним глазком поглядеть, откуда ты родом?
     — Ну пожалуйста! — умилительно протянул Омка-шалун.
     — Мы очень просим! — хором пропели близняшки.
     Ничего не ответила машина, только все огоньки на себе погасила. Темно в сарае стало, хоть глаз выколи — за окном ночь-полночь, да и само оконце маленькое. Захихикала малышня, завозилась, и тут стена вспыхнула картиной во всю ширь. Серой-серой она оказалась, на материнскую юбку похожа, в которой она за свиньями ходит. Притихли мои, сидят — не шевелятся.
     И принялась машина рассказывать. Очень тихо и внятно, чтобы каждому было слышно. И пока она говорила, картинка на стене все темнела и темнела, словно мы трубочистом в дымоход усадьбы барской лезли. По ее словам выходило, что нашенские леса да поля, луга да озера с реками и чистая синь небесная — прямо-таки дар божий. Там, откуда она явилась, давным-давно ничего этого нет. Земля не родит, по колено серым пеплом засыпана, что из низких туч валится. Не осталось на ней ни кола, ни двора, ни городов многолюдных, ни дорог удивительных — все перемолото-перекорежено, на распыл пущено. Где было поле необозримое, там пустошь бесплодная, черно-бурая. Где лес шумел, там летит смерч лихой, прах во все стороны разметывая, и горе тому путнику, что ему навстречу попадется! Черные скалы ввысь вздымаются, грозное небо острыми пиками ранят. Кругом нечисть стальная копошится, родом человеческим выращенная и в истреблении его взматеревшая. Кто поумнее был, тот давно бежал в места секретные, где эти гады их могут вечность искать — не найдут. А коли найдут, так сто раз пожалеют. И якобы кудесница наша пришла сюда определить, откуда эта кривая дорожка началась, по которой люди побрели себе на беду и разорение.
     Теперь пришел наш черед молчать. Кто-то рядом хлюпнул носом — наверное, Троен-младшенький. Он у нас чувствительный, над каждой букашкой раздавленной плачет.
     — Надолго ты к нам? — ее спрашиваю, по холодному боку поглаживаю. А у самой слезы по щекам текут как у глупыхи распоследней.
     — Пока все не разузнаю, вас не оставлю. Впрочем, вы детки умные и трудолюбивые, у вас и без меня все хорошо будет. Самого главного я пока не выяснила — какое нынче время. Как определю его по солнцу, луне и звездам, да по чутью нутряному, да по рассказам вашим, тогда и настанет пора прощаться.
     Сама говорит, а голос дребезжит, словно говорилка сломалась. Но я знала — не ломается она. Все умеет, а этого — нет.
     Той ночью мы быстро расползлись по полатям и заснули, слова друг другу не сказав. Никто и не поминал, чего видел и слышал, и оно потихоньку истерлось из памяти родичей, точно страшный сон. Одна я каждое словечко запомнила и часто про себя повторяла, когда одна оставалась.
     …осень прошла как чужой человек — дворами да околицей. Зима снегом сыпала, холодом морила, темнотою грозила, но перед солнцем не устояла — в темные леса бежала, под мрачные горы попряталась. А как настала весна-краса, собрались мы на луг, овец пасти да балду гонять на свежем воздухе. Вся ватага разодетая и веселая, и наша подруга невидимая, над нами парящая. Дошли с шутками да прибаутками до нашего заветного места, скотину отпустили и давай в салочки играть! Знали, что ни одна овечка не убежит, а ежели осмелится, ее сразу завернет та, что посреди небес висит, за каждым смотрит.
     Так мы заигрались-забегались, что даже не заметили, как села она прямо посреди поля, всякому глазу видная. Лишь когда окуталась пламенем оранжевым и запела — высоко-высоко, как поют соловьи, себе пару выискивая — мы как один обернулись к ней, но ее уже и след простыл. Где она стояла, там чернеет давешний круг обожженный, словно огненный великан плюнул, а посередь него земля блестит, зайчиками солнечными брызжет. Подошли поближе посмотреть, и мать честная — кучкой инструменты сложены, ножики да молотки всякие, и еще всего не перечесть. Вот значит, куда то железо ржавое девалось!
     А звать меня Айка–ведунья, и поведала мне машина чудная, какой год на дворе нынче и из какого году она к нам сверзилась. Только вам не скажу — зазнаетесь!



Кир Борисов

Отредактировано: 26.04.2016

Добавить в библиотеку


Пожаловаться