Местные

Размер шрифта: - +

8. Пятница, тринадцатое сентября

Всю неделю мысли Димыча, как сумасшедшие галки над осенним парком, кружили между Ингой Вишневской и Надей Лучшевой. Позабыть на минуту хотя бы об одной из них было невозможно. Как будто нарочно, и та, и другая странно активизировались, и стали попадаться на Димкином пути всё чаще и чаще.

По утрам, ёжась от свежего дыхания сентября, Топазов видел Надю на крыльце, в окружении одних и тех же подруг, видимо, имевших отношение к секции ритмической гимнастики. Подруги не обращали на Димыча никакого внимания, чего нельзя было сказать о Наде. Она всякий раз непременно оборачивалась и смотрела на идущего по аллее парня, накручивая светлый локон на палец, и при этом никогда не сидела на оклеенном темно-зеленым кафелем парапете, как остальные, а возвышалась над всеми, будто подчеркивая то, какая она высокая, тонкая и стройная. В обед, когда группы швей и телемастеров с пчелиным гудением роились у столовой, Надины фрейлины ёрзали на скамейках, а сама принцесса расхаживала перед ними то в розовых, то в голубых лосинах, поглядывая на Топазова далеко не отстранённо, а будто даже желая что-то ему сказать. В целом было странно так часто видеть Лучика возле столовой, ведь она славилась своим презрением к общепиту и любовью к кашам из пакетиков.

Еще более странным казалось участившееся появление Нади у главного корпуса во время ужина. Как известно, свой ужин девушки модельной внешности предпочитают отдавать врагу. То ли у Лучшевой их не было, то ли она это тщательно скрывала, но ужин в последнее время Надя стала оставлять себе. Перед трапезой и после неё Надина стайка грелась на низеньком заборчике в начале аллеи, а Лучик по обыкновению стояла, и её длинные ноги, облачённые неизменно во что-то цветное и сексуальное, были заметны издалека.

Все парни, идущие по аллее, смотрели только на Надю, при этом многие бросали фразы типа: «Спит же кто-то с такой красотой», а Миха Добродеев неизменно стонал и отказывался идти рядом со всеми, обегая кусты, растущие вдоль аллеи, с обратной стороны. Конечно, Добрый делал это, чтобы подколоть Топазова, а самому Димычу стала уже привычна эта перестрелка взглядами, когда Надя в течение целой минуты смотрела на него, а потом с улыбкой отворачивалась.

Но Димыч не улыбался. Проявлять симпатию так явно к девушке, частенько катающейся на мотоцикле с Виталесей, было бы верхом неуважения к самому себе. Куда одноглазый возил длинноногую красотку, было не ясно, а о плохом Топазов думать просто не хотел. В конце концов, он понял, что повышенное внимание Нади к нему – часть какого-то замысла, некоего плана, а вот кто разработал этот план, самая Надя или вместе с Виталесей, было не понятно.

Помимо дневных встреч, Надя стала постоянно являться к Димычу во сне. Эти сны были наваждением, сладкой мукой, наказанием и поощрением одновременно. Сердце Топазова, казалось, оборвалось и повисло на одной какой-то артерии и беспрестанно болело и ныло. Следовало подойти к Лучику и выяснить, что это за игра. Либо прекратить отвечать на взгляды девушки, как бы они не были ему дороги.

Через несколько дней после начала непонятной игры Димыч заглянул в комнату Витьки Бондаренко и спросил:

– Помнишь, насчёт того, чтобы письмецо накатать?

– Ну, – кивнул Витя, то появляясь, то исчезая в белых завитках канифольного пара. Пацанёнок так увлечённо паял и ремонтировал разные аппараты, что порой даже забывал сходить на ужин и в душ.

– Мне срочно надо сочинить любовное письмо, – выпалил Топазов. – Я не могу больше, эта девка меня замучила взглядами. Зырит и зырит на меня, я её скоро, наверное, за километр обходить буду. Надо выяснить, что она от меня хочет.

– А ты подойди и спроси. Зачем сразу письмо писать? Ты, что, Татьяна Ларина? Или Евгений Онегин?

– Слышь, не умничай. Выключай это…

Топазов решительно выдернул вилку паяльника из розетки и силой пересадил Витьку со стула на кровать. Потом бросил недовольному пацану тетрадь и ручку, и приказал:

– Пиши!

– Диктовать будешь?

– Я буду просто мысли говорить, в целом, а ты их красиво как-нибудь закручивай, окей?

– Давай.

– Дорогая Надежда! Я часто вижу вас возле фазанки… Подожди, что ты там написал?

– Я написал просто… Привет, Надя. Это Дима. Мы нередко видимся возле училища…

– Фамилию мою напиши. Дим в училище, знаешь, сколько?

– Хорошо. Давай дальше.

Прошло не меньше получаса, прежде чем усталый и взмокший Витёк зачитал Димычу готовый вариант послания:

– Привет, Надя. Это Дима Топазов. Мы часто видимся возле училища. Мне показалось, что ты не против того, чтобы мы познакомились. Если ты не против, чтобы я подошёл к тебе, скажи об этом подателю сего письма. Он передаст мне твою волю. Если ты против, ничего не говори, а просто порви моё послание. С пожеланием всего самого наилучшего, Дмитрий.

– Какой-то стиль старинный, – сказал Дима и нервно пощёлкал пальцами. – Будто и вправду какой-то Пушкин своей тёлке написал. Подателю сего письма, что за бред. Твою волю… Какую ещё волю? Давай заново, я сам буду диктовать.

Прежнее письмо улетело в пакет для мусора. Витя вздохнул, покачал головой и обреченно взялся за ручку.

– Привет, Надя. Это Дима Топазов с первого курса. Ты должна меня знать. Я хочу с тобой познакомиться. Если ты не против, скажи об этом чуваку, передавшему письмо. Если против, ничего не говори, я всё пойму. С уважением Дмитрий.

– Неплохо, – оценил Витя. – Теперь перепиши это своим почерком.

– Да у меня почерк, как у курицы! Так сойдёт. Может, отнесёшь?

– Нет, нет, нет! – закричал Бондаренко, отмахиваясь от Димыча и одновременно пытаясь всучить ему исписанный листок. Димыч вырвал письмо из рук Вити и пошёл к себе.



Мурат Тюлеев

Отредактировано: 08.11.2016

Добавить в библиотеку


Пожаловаться