Местные

Размер шрифта: - +

19. Лимонная водка

За короткий срок, что Топазов отсутствовал в училище, позабылись не только лица бывших однокурсников, но и сам образ некогда горячо любимой общаги. Серая пятиэтажка на фоне зимнего неба смотрелась грустно и одиноко, и к ней теперь вполне уместно подходила услышанная где-то фраза «цивилизованный барак».

Димыч сделал круг вокруг здания, чувствуя себя абсолютным чужаком здесь, и лишь теперь понял, что ощущали ненавистные «местные», осаждавшие эти стены в начале прошлой осени. Общага была для них овчарней, а сами гопники мнили себя волками, но так было суждено, что как в басне, угодили эти пацаны на псарню, где главным цепным псом, охранявшим училищный генофонд, являлся Топазов.

Теперь же, следуя узкой, протоптанной неведомым путником, тропинкой, Димыч примерил на себя волчью шкуру. Он здесь чужой, и даже попав на первый этаж через окно, вряд ли поднимется выше: окна на верхних этажах утеплены и заклеены, а на вахте зимой дежурит усиленный наряд: вахтерша, воспитатель и дневальная из числа второкурсниц.

Увесистая сумка с бутылками оттягивала плечо, но Димыч быстро отыскал окно своей бывшей кельи и бросил в стекло комочек снега. Свет в комнате погас, и через минуту распахнулись обе фрамуги. На черном фоне окна возникла пухлая фигура Доброго:

– Димон, ты, что ли? Какими судьбами?

– Сами позвали, – буркнул Топазов и, приподняв багаж, поставил на подоконник. – Здесь ящик, считай. Пусть Колян мне руку даст, ты не затащишь.

Оттеснив Пухлого, на подоконник грудью легли Колян и Радик. Без особых проблем затянув Димыча в комнату, парни подняли страшный гвалт. Включили свет, и Топазов увидел, что в его бывшей келье угнездилась целая туча народа. Было и приятно, и досадно. Каждый подходил и приветствовал его, будто императора, бежавшего с Эльбы. Но Димыч предполагал посидеть с самыми близкими друзьями, а многих второкурсников, еще вчера друживших с местными, он даже близко не знал. Но стоило смириться, потому что все радовались довольно искренне, да и водки было столько – жителям одной секции не осилить.

На столе возвышались далеко не мелкие чашки с оливье, макаронами и жареным минтаем, и Димыч с теплым чувством решил, что почти все привезенное из дома хранили для главного гостя, и это так и было, судя по торжественной, весьма поправившейся за каникулы физиономией Пухлого.

– Ты просто не представляешь, как мы рады тебя видеть, Димон! – постоянно повторял Добрый.

– Да ты за всех не говори, – улыбнулся Димыч. – Вижу, что ты рад. Давай стаканы, я барменом поработаю. Э, Радик, сосчитай, сколько посуды надо!

– Да ты, Диман, не парься, – успокоил кто-то из вторашей. – Если что, в два круга будем, не привыкать! Лучше расскажи, чем занимаешься?

– Да кому оно надо, – ухмыльнулся Топазов. – Парни, падайте куда-нибудь, кучнее к столу. Давайте за старый Новый год.

– Прикинь, Димон, – обрадовался Купидон. – А у нас с тобой свитера одинаковые, «Гуччи». Только ты «Мальвины» носишь, а я – «Пирамиды».

– А у меня еще майка такая же, как у тебя, и трусы, – пошутил Димыч. – Давай, Сима, пей до дна, не нюхай. Всем места хватает? А посуды? Давай, кто по второму кругу, подставляйте…

Это так напоминало прошлые дни и былые посиделки, что Топазов быстро согрелся не от сорокаградусной, а от самой атмосферы. Правда, за время учебы Димыча первокурсники и второкурсники редко собирались вместе, а таким дружным сообществом, как сейчас – вообще впервые.

– Ты, Димон, очень вовремя появился, – уже плохо ворочая языком, сообщил Витя Бондаренко. – Сегодня в подвале дискач. Ты как будто знал…

– Ты ходишь на дискотеку? – удивился Димыч. – Ты же никогда не появлялся, для тебя же западло было ногами дергать.

– А я руками дергаю, – парировал местный Эйнштейн.

– У Витеньки теперь девушка есть! – закричал кто-то из толпы, и поднялся жуткий шум. Порывы дикого смеха едва не снесли плохо стоящего на ногах Бондаренко, но парень только поправлял воротник старомодной советской рубашки и криво улыбался.

– Что за телка? – с трудом пережевывая корочку сала, лениво поинтересовался Топазов.

– Палка эстафетная, – огорошил ответом Парторг. – Она же Алена Яковлева, она же Леди Слабый Передок, она же Мисс Бытовка, она же…

Топазов внутренне не одобрил по поводу бытовки, но сказать ничего не успел, потому что Витя резво перепрыгнул через его ноги и вцепился в Галушкина, как бульдог в шотландскую овчарку. Снова народ дико заверещал и заволновался, сметая пустые стаканы с края стола, а Бондаренко и Парторг упали на пол, продолжая неравную борьбу.

Тут, заглушая вопли и свист, в дверь постучали – энергично и требовательно.

– Может, Клавка, – прошипел Миха, когда все резко заткнулись. – Она в последнее время озверела. Дневальных придумала, как в армии…

Стук повторился.

– Куда мне спрятаться? – пожал плечами Топазов, но вдруг за дверью раздался знакомый мужской голос:

– Да открывайте, цуцики! Опять втихаря сало жрете! А может и похуже – водку без нас пьете!

За дверью раздался взрыв хохота, но это был уже не мужской, а женский слаженный хор. Что называется, октет.

– Фриц, ты, что ли? – спросил Парторг, отцепляя от себя вялого Эйнштейна.

– За фрица получишь, козел! – Это, без сомнения, был Вовчик Штольц. – Открывай, я все прощу!

– Фигушки! – тонко пропищал Миха. – Лучше быть чмом, но сытым!

Штольц отчаянно забарабанил в дверь, и его поддержал женский голосок:



Мурат Тюлеев

Отредактировано: 08.11.2016

Добавить в библиотеку


Пожаловаться