Метла

Размер шрифта: - +

Глава восьмая. Все они не дают Соне покоя

1

Лёля соврала Аркадию. Наверное, первый раз в жизни. Всегда есть какие-то мелочи, которые мы все скрываем от близких. Иногда в целях их спокойствия, иногда — сами не знаем почему. Можно занизить перед мужем цену на только что купленное платье, так как платье всё равно куплено окончательно и бесповоротно, а настроение у близкого человека от истинного положения цен, может очень ухудшиться. В общем, исключительно из сохранения самочувствия любимого человека.

Или есть ещё тупой вариант вранья из серии «и почему я?». Зачем-то сказать случайному попутчику в поезде, что ты — знаменитая писательница, только пишешь под псевдонимом, а потом всю дорогу делать загадочный вид и думать: «А зачем я соврала-то?»

Но сразу стало понятно, что та ложь, которая воцарилась в эту минуту между Аркадием и Лёлей, из разряда непоправимых, смертоносных, а вовсе не таких пустяковых «непонятно почему».

Покусывая губы перед зеркалом, Лёля попыталась сделать голос как можно более непринуждённым:

— Я к Соне с ночёвкой, ладно?

— Конечно, ей сейчас очень необходима твоя помощь. Ведь измена близкого человека — это же страшно, правда?

Аркадий незнакомо и пытливо посмотрел на Лёлю. Зависла неловкая пауза. Правда, Лёля быстро взяла себя в руки и практически бесстрастно ответила «Да уж, Соне не позавидуешь…», но пауза так и осталась висеть между ними, постепенно заполняясь ложью.

Лёля пыталась растворить ложь в поцелуе, но Аркадий смотрел на неё выжидающе, и она оставила эту мысль. Просто сказала: «Тогда — до завтра», и с противно бьющимся сердцем закрыла входную дверь. С другой стороны, там остались Аркадий и Пончик, её маленькая семья, бесхитростная и уютная, а Лёля зашагала, раздираемая внутренними рыданиями, в дождь и ложь, сгибаясь под зависшей паузой. И почему-то ей казалось, что это не она их сейчас, а они её предали. Потому что остались такими же, а она в одночасье изменилась.

Хорошо, что она не видела, как встряхивается от хлопка двери Пончик, до этого мирно спящий в кресле, потягивается и запрыгивает на колени Аркадию. И не слышала, как Аркадий, рассеянно гладящий кота, произносит:

— Кажется, брат Пончик, нас действительно собираются бросить.

У неё сегодня планировалось много дел. И Соня была только одним из них. Во-первых, Лёле ночью позвонила какая-то очевидно пьяная тётка, назвала по имени, сильно ругалась неприличными словами и требовала немедленно сегодня встретиться. Лёля ничего не поняла, но у неё засосало под ложечкой от этого, в общем-то, непристойного звонка. Ясно стало только, что все разлетается к чертям собачьим, раз по ночам ей начали звонить психи, словно на Лёле появилось клеймо «Можно все».

Но она была не из тех, кто прячется от возникших странных ситуаций. Лёля предпочитала странные ситуации превращать в ясные и понятные. Поэтому ровно в указанное время Лёля сидела за столиком кафе, название которого она уловила из ночного разговора и ждала непонятно кого.

Она уже прослушала очередную порцию криминала о том, как «неизвестный совершил налёт на один из банков и вынес оттуда миллион рублей», когда напротив неё, блестя золотом и переливаясь бриллиантами, тяжело дыша, плюхнулась толстая тётка, одетая очень дорого и накрашенная сверх всякой меры.

— Ну, соперница, дай-ка на тебя посмотреть, — произнесла визави, когда Лёля удивлённо подняла не неё глаза.

— Вы о чём? — Лёля, действительно, ещё ничего не понимала.

— О ком, — пронзительно и громко зашлась смехом тётка, — любопытно мне стало, кто нашего мальчика подобрал, когда я ему ногой под зад дала.

— Какого мальчика? Почему под зад?

— Да Клодика нашего, кого ж ещё... — Тётка наклонилась к ней через стол и даже как-то доверительно сообщила Лёле, — Потому что много о себе понимать стал. Оборзел, говоря по-русски. Ну, теперь ты будешь его кормить-обувать, по бьенналям итальянским возить?

— Вы ошибаетесь, — прошептала Лёля, холодея от предчувствия чего-то неправильно-мерзкого.

— Вот ещё, чтобы я, да ошибалась?! — Тётка опять заржала на все кафе, и Лёля опустила глаза на белую салфетку, потому что немногочисленные посетители уже начали оборачиваться на их живописный дуэт. Тётка, отсмеявшись, продолжала.

— Только знаешь, красатуля моя. Не потянешь ты его. Зачем тебе это нужно? Запросы у него растут, а вот привлекательность... Не молодеет Клодик, не молодеет... Когда тебе надоест, свистни мне, тебе по старой памяти кое-что подгоню. К тому времени этот тоже мне насточертеет уже. И он гораздо интереснее Клода. В некотором смысле...

Тётка похабно подмигнула растерянной Лёле, так же шумно отдуваясь, вылезла из-за стола, развернулась и покинула кафе. Лёля попыталась сделать приличное лицо, незаметно поглядывая по сторонам. Но было уже поздно, и Лёля отстранила от себя меню, печально подумав: «Аппетит испортила».

2

На Сонином столике у зеркала не было уже никаких выдавленных до капли тюбиков. Глупо, конечно, но она этим гордилась. Словно на произведения искусства смотрела Соня на кремы в красивых баночках (ослепительно белые, синие с золотыми крышечками, и несколько с графскими зелёными лилиями), на аппетитные, чуть тронутые наборы для макияжа, на хорошие кисти в изящном стаканчике. С особым удовольствием отмечала духи.

Их теперь толпилось перед ней много, этих прекрасных флаконов. И мерцающих загадочными фиолетово-черными отблесками, и прозрачных, как слеза младенца, и кругло-фруктовых. Одни горьковатые, как напрасные надежды. Другие — сладкие, но коварные, как обещания, которые направо и налево раздаёт судьба. Третьи — цветочно-кислые, как утро после бессонной ночи. Больше всего же Соня полюбила голубой, чуть изогнутый вправо флакончик, в котором хранился свежий ветер перемен. Они были такие... Как струя воздуха, обтекающая самолёт. Немного стали, чуть-чуть серебра и незримая нотка мягких облаков обволакивает чуть глухим ватным уютом.



Евгения Райнеш

Отредактировано: 08.10.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться