Между адом и тобой

VI.

Всякие бывают люди и всякие страсти. 
У иного, например, всю страсть, 
весь пафос его натуры состав­ляет холодная злость, 
и он только тогда и бывает умен, 
талантлив и даже здоров, когда кусается.
В. Г. Белинский

Люди с сердцем безжалостным 
рады чужим не­счастьям.
Важа Пшавела

У Беловых все оставалось неизменно. Меня, конечно же, сразу выбранили по приезде за разорванное платье и царапины на лице, но в целом мое воссоединение с дражайшими родственниками прошло довольно мирно. Кузины Милы не было дома — она уехала гостить к Красильниковым, которые очень настаивали на ее визите.

Первая неделя моих первых и последних в жизни каникул была крайне спокойной, с тетей Евдокией и дядей Георгием я встречалась только за обедом, и то не всегда. Я особо не огорчалась, когда ставшая более любезной с отсутствием Милены гувернантка накрывала мне вдруг стол в детской.

Об институте меня спросили всего лишь раз, в тот день, когда я прибыла, и окончилось это не самым приятным образом. Когда я переоделась и спустилась к ужину, Беловы окинули меня оценивающим взглядом. В их памяти еще было свежо мое явление на их порог в непотребном виде, и они явно разглядывали меня, чтобы найти к чему еще придраться. Однако, когда им это не удалось, мы, наконец, уселись за стол, и тогда дядюшка Георгий решил вдруг задать вопрос:

— Итак, Елизавета, так как проходит твое обучение в школе? Ты же понимаешь, я надеюсь, что мы с тетушкой возлагаем на твое образование очень большие надежды. Ты обязана закончить свой пансион, или что там у тебя, и, наконец, пойти зарабатывать сама свой хлеб. Мы, конечно, были очень добры с тобой, но обеспечивать тебя всю жизнь мы не можем, хоть и из дани уважения моему не самому уважаемому родственнику.

— Как вам не стыдно, дядюшка, столько лет распространять эту ужасную ложь о моих родителях? — вскипела вдруг я, сама себе поразившись. — Я узнала в институте, что мой отец, оказывается, был прекрасным и очень известным врачом! А вы все столько лет водили меня за нос! И да, чтобы Вы заранее знали, я при первой возможности отправлюсь на поиски работы после того, как закончу учебу, и никогда не вернусь в ваше поместье! — Наверное, то сказывались долгая дорога, усталость, обида от поступка Разумовской, печаль из-за отъезда из ставшего родным института, но в тот момент злость во мне просто бурлила.

В столовой на мгновение повисла тишина.

— Елизавета… — выдохнула графиня Белова, в ужасе прикрывая рот рукой.

— Итак, слушайте меня, барышня, я не потерплю такого отношения к себе! — дядя Георгий покраснел от злости. Мне казалось, что вот-вот из его рта забрызжет слюна, как у его любимых гончих. — Марш отсюда! Чтобы глаза мои тебя не видели!

Тетя Евдокия от страха аж побледнела, а я гордо встала, отодвинув стул, и ушла к себе в комнату. С тех пор общение с моими родственниками стало ограничиваться лишь парой фраз. До возвращения Милы в связи с ее приближающимся днем рождения.

От Красильниковых она вернулась счастливая, гладкая и румяная, еще более широкая, чем в последнюю нашу с ней встречу. От нее веяло какой-то загадочностью, и я бы даже подумала, что кузина заболела, но все оказалось абсолютно иначе. Она постоянно теперь вздыхала, что-то писала в своем дневнике, который она надежно, как ей казалось, прятала от меня. Несколько дней даже не ела своих любимых тортов с масляным кремом, правда, как раз это продлилось недолго, ведь заботливые мама с папой, заметив снизившийся аппетит дочурки, стали испуганно закармливать ее ими чуть ли не насильно. Однако, такое поведение Милы было результатом совсем другого.

После недели моего довольно спокойного пребывания у Беловых мне вдруг неожиданно пришло два письма. Слуга принес мне их после завтрака прямо в детскую на широком серебристом подносе.

— Это для вас, барышня, — он учтиво поклонился.

С замиранием сердца, я протянула руку за своими письмами. Одно из них было, к моему огромному изумлению, от Ани, а другое, к не меньшему изумлению, ни от кого иного, как от Пьера Бернье. Мне даже стало интересно, как он умудрился раздобыть мой адрес.

Первым я решила прочитать письмо от Разумовской. Дрожащими пальцами я вскрыла желтоватый конверт с красной сургучной печатью, с легким страхом и вожделением представляя, что она могла мне написать.

«Привет, несносная душка, уведшая у меня мою любовь.

Ты не думай, что пишу я тебе от скуки, или что мне тебя вдруг не хватает. Просто дома ужасно тошно. Графиня Швецова — просто ужасная змеюка, как ты и предупреждала. Я стараюсь вести себя с ней потише, но на эту гадину все равно никак не угодишь. Она то и делает, что жалуется папеньке на мою непокорность. Хотя она меня вообще ни во что не ставит, когда мы с ней остаемся наедине. Зато когда мы собираемся все вместе, она на его глазах ведет себя ангельски, ну прямо ни дать ни взять, святая дева Мария спустилась к нам в нашу затхлую обитель! Это просто отвратительно, на ее фоне Аська с Веркой тебе покажутся просто ангелами.

Швецова, или как мне наказано теперь ее называть — маман, говорит, что устроит так, что мне этим летом подыщут жениха. Правда, видала я уже ее кандидатов и одно интересно только — эта мымра старая сама бы за таких пошла? Фу, видела бы ты этих престарелых...! Один из как минимум в отцы мне годится… А второй… Он такой на рожу страшный, что Клим, ну тот, что наш сторож, красавцем писаным покажется. И, вообще, мне кроме Пьера никто не нужен больше.

Ты не реши там себе вдруг, что я тебе его отдала. Нет, я за свое счастье буду бороться до конца! Так что лучше отойди в сторонку, если не хочешь ходить зеленой, как Полинка. Кстати, она мне писала на днях, плакалась, что Пьер с ней расторгнул помолвку. Ужас, вся бумага была в разводах. Кто же на ней теперь женится с ее-то мерзким характером? Хи-хи… Кстати, тебе ничего об этом не известно? А то я прямо сгораю от любопытства, из-за чего это все произошло.