Милый мой фантазер

О пользе эпистолярного жанра

Катерина устало переступила порог кухни и опустилась на табуретку в углу, взглядывая на мать, хлопотавшую перед ужином. Уже неделя прошла, как Сергей согласился на развод. Но сам не назначал время, чтобы подать заявление, а она отчего-то не решалась сделать этот окончательный шаг, который навсегда оставит позади ее замужество. Авансовый отчет он тоже так и не сдал. Но и с завода не уволился, хотя о том говорили все чаще. Катя вздохнула.
- Шо, доню, їсти будєш? – услышала она материн голос.
- Не, к себе пойду, - отмахнулась Катя, направляясь к выходу и взяв со стола пирожок.
- Катруська, - крикнула вслед мать, - тобі ж пісьмо прийшло! – и выскочив в коридор, протянула конверт.
Катя удивленно повертела его в руках, пожала плечами, но когда в своей комнате достала из конверта открытку с гвоздиками, испещренную цифрами, то сначала дважды хлопнула ресницами, а потом дважды перечитала несколько столбиков, написанных мелким почерком.

«Поздравляю с:
7 ноября 1966 года!
5 декабря 1966 года!
Новым 1967 годом!
8 марта 1967 года!
Днем космонавтики 1967 года!
Днем международной солидарности трудящихся 1967 года!
Днем Победы 1967 года!
Днем советской молодежи 1967 года!
7 ноября 1967 года!
5 декабря 1967 года!
Новым 1968 годом!
8 марта 1968 года!
Днем космонавтики 1968 года!
Днем международной солидарности трудящихся 1968 года!
Днем Победы 1968 года!
Днем взятия Бастилии 1968 года!
7 ноября 1968 года!
5 декабря 1968 года!
Новым 1969 годом!
8 марта 1969 года!
Днем космонавтики 1969 года!
Днем международной солидарности трудящихся 1969 года!
Днем Победы 1969 года!
7 ноября 1969 года!
5 декабря 1969 года!
Днем образования СССР 1969 года!
Новым 1970 годом!
8 марта 1970 года!
Днем космонавтики 1970 года!
Днем международной солидарности трудящихся 1970 года!
Днем Победы 1970 года!
7 ноября 1970 года!
Международным днем студента 1970 года!
5 декабря 1970 года!
Новым 1971 годом!
8 марта 1971 года!
Днем Парижской коммуны 1971 года!
Днем космонавтики 1971 года!
Днем международной солидарности трудящихся 1971 года!
Днем Победы 1971 года!
Желаю здоровья, благополучия и успехов в работе!»
 

Не сдерживая больше счастливой улыбки, Катя помчалась на кухню. Поцеловав мать, собрала пирожков, захватила молока и вынеслась во двор. Там наткнулась на отца, который что-то мастерил. Быстро прижалась к нему, шепнула на ухо: «Я к Сережке!», оборвала мамкину клумбу и, выбежав за калитку, помчалась по дороге в Гнивань.
А когда, запыхавшись, влетела в комнату, где много лет назад, как оказалось, жило счастье, разочарованно вздохнула. Сергея дома не было. Повернулась, чтобы уйти. Но… передумала. Она дождется его, обязательно дождется. Потому что совсем не хочет отсюда уходить. Больше никогда.
Он шел домой поздно за полночь. Уставший, голодный и злой. Чертова авария в цеху, чертовы повышенные обязательства. Пусть бы и выполнял тот, кто берет. Чинить экструдер пришлось со второй бригадой вместе. Иначе пока подашь заявку на ремонт, пока ее обработают, пока пришлют ремонтную бригаду. Нестеренко с Петровым вообще рукой махнули: «Отправляйте изготовителю – мы ничего тут не сделаем». Сергей скрипнул зубами, хлопнул дверью в кабинете главного инженера и половину ночи с мужиками ковырял чертов экструдер. Заработал, зараза! Петров, правда, орал, но перед увольнением – не так уж и страшно. Заявление он не отдал, но Нелли Валентиновна спросила напрямую: «Думаешь?»
«Думаю!» - ответил Писаренко.
Она только губы поджала и ушла к себе, хлопнув дверью в конце коридора. Рассердилась.
Этот бесконечный изматывающий день никак не желал заканчиваться. И даже в общежитии его ждал сюрприз. Из-под его двери лился свет. В первую минуту решил, что воры. Потом только улыбнулся – что у него воровать? Ящик с инструментами и пыжиковую шапку?
Черт! Пластинки битловские! Кто узнает, Горскому потом хоть как ни заливайся, а… Черт!
Решительно толкнул дверь, оказался в комнате и снова замер на пороге.
Глаза его уперлись в стол прямо напротив порога. На столе стояла бутыль с охапкой цветов, у бутыли открытка с гвоздиками и несколько тарелок, накрытых полотенцем. Писаренко сделал шаг вперед так, что в поле зрения попала спинка кровати, и тут же наткнулся взглядом на копну рыжих волос, свисавших через решетку спинки. Сергей с трудом сглотнул и подошел ближе. На кровати мирно спала Катя. Все еще ничего не понимая, он в растерянности присел возле нее, кровать громко скрипнула, и он тут же вскочил.
- Что так долго? – спросила Катя, как ни в чем не бывало, открыв глаза.
- Экструдер чинил.
Катя села на кровати, поболтала ногами и, посмотрев на мужа снизу вверх, сказала:
- Я открытку твою получила.
- Я понял.
Он повернулся, отодвинул от стола стул, поставил его напротив кровати и сел.
- У меня с Майкой нет ничего. И не было. И развод я тебе не дам.
Всю ее решимость как ветром сдуло. Опустив голову, она тоскливо подумала о том, что ссориться с ним у нее выходило легко. Еще легче ей удавалось сбегать.
Или она не умела мириться?
- Ничего ты не понял, - негромко сказала Катя, так и не подняв на него глаз.
- Конечно, я ничего не понял, - так же тихо ответил он, напряженно глядя на нее. – Ты же ничего не говоришь, Катрусь.
Она набрала побольше воздуха в грудь и выпалила:
- Я не хочу с тобой разводиться, - ей казалось, что щеки ее пылают огнем. Было ужасно стыдно. Взрослая женщина, дипломированный бухгалтер, а ведет себя как школьница! И единственной мыслью было – убежать. Только ноги почему-то не слушались. – Я жить с тобой хочу.
- Здесь? – все так же напряженно спросил Писаренко. – Я ведь не очень сильно изменился, Кать.
- Я зря пришла, да? – посмотрела она на Сергея и спустила ноги на пол.
Он в ужасе наблюдал, как ее ступни коснулись голого пола и подумал о том, что давно пора хоть какие-то дорожки постелить. Живет так, будто это и не дом вовсе. А ведь пять лет все-таки. Тем более, ее ножкам здесь… холодно?
- Зря, не зря… Только попробуй теперь уйти! – почти сердито сказал он.
- Не уйду, - мотнула головой. – Лизка говорит, Горский тебя в партию рекомендует. Я… я не уйду.
- Ну и дура! – совсем рассердился он, резко наклонился и притянул ее к себе. Через мгновение она оказалась у него на коленях, тесно прижатая к его груди. – Катя, ты, правда, думаешь, что я с тобой не разводился, чтобы не было пятна в биографии?
- Я не знаю. Наверное, потому что дура…
Он быстро прикрыл ей рот ладонью, будто она собиралась продолжать, и выпалил:
- Я тебя люблю. Это все, что ты должна сейчас знать.
Губы ее расплылись в улыбке.
- После всего… и такую дуру?
- Да. Именно после всего и именно такую. И мне ужасно страшно. Потому что в прошлый раз ты ушла из-за того, что я Сутиски предпочел Ленинграду. А теперь ты заявила, что переживаешь о моем вступлении в партию. Кать, ты зачем мне открытки присылала, а? Это выбивается из образа.
Она попыталась высвободиться. Но из кольца его рук вырваться оказалось сложно. Он решительно не желал теперь ее отпускать.
- Я хотела вернуться. Я думала, ты позовешь. Прости меня…
- Позовешь? – Сергей грустно усмехнулся. – Я за тобой приехал. А у тебя гитарист.
- Какой гитарист? – Катерина перестала вырываться.
- Обыкновенный, - вздохнул он. – На лавочке. Я в мае приехал в отпуск, ты на первом курсе училась. Искал тебя, а ты в сквере. И он тебе играет. Что-то отвратительно жизнерадостное. Все говорят: «Любовь - это яд. Любовь - это яд. Любовь - это яд». Но сердцу любить нельзя запретить. Нельзя запретить, нельзя запретить.
Она нахмурилась, пытаясь вспомнить, о чем он говорит, и вдруг рассмеялась. Уткнувшись носом ему в шею.
- Ты чего?
- То Дань! Брат мой троюродный. Он за девушкой тогда ухаживал, репетировал. У них мальчишке уже полтора года теперь.
- Полтора года? – глупо переспросил он, изменившись в лице.
Разомкнул объятие, чтобы дотянуться до кармана брюк и вынуть пачку сигарет. Но сигарету так и не достал, а вместо этого снова обнял жену. И изумился – он ведь жену обнимает!
- Тогда я идиот, - проворчал инженер Писаренко.
Продолжая улыбаться, Катерина прятала лицо в своих волосах, в вороте его рубашки, прикасаясь, будто случайно, губами к его коже. И зажмурившись, шепнула:
- Пошли мириться…
- Ты мне самое главное не сказала.
Она прижалась губами к его уху, приоткрыла один глаз и прошептала. Тихо-тихо.
- Я люблю тебя.
Писаренко шумно выдохнул, прижал ее к себе крепче и, все так же, с женой на руках, переместился на кровать, не расслышав, как жалобно та скрипнула.
- Тогда давай мириться, - его хриплый голос коснулся ее маленького ушка. И мир вокруг закружился. Кровать, впрочем, тому способствовала – панцирная сетка была ну очень… подвижной.