Мимолётность

Глава 6.

Но удовольствия – цветок,
Сорвёшь его, - и он поблёк.
“Тэм О’Шентер” Роберт Бёрнс

             Солнце неумолимо клонилось к закату, утомлённо накренившись над пламенеющим горизонтом. В вечернем воздухе ещё парила постепенно истончающаяся дымка летнего зноя, которую в полночный час сменяли первые робкие порывы холодной осенней свежести, будто смутным ожиданием веяло из далёких земель. Матовая синева небосклона темнела, и на её багрово-рыжем фоне рельефно вырисовывались рваные контуры изогнутых облаков, больше похожих на грозовые тучи, вольно раскинувшиеся в предзвёздной высоте. Но вечер был тих и безмятежен, тёмен и пустынен в своей всевластной гармонии. Жизнь теплилась и лилась бледным светом и на протяжные виноградные и пшеничные поля, и на сребристые воды шумливой реки Орон в глубине долины, и на каменную спящую громаду аббатской колокольни, и на бесчисленное множество крыш, шпилей, карнизов и дворов маленького затихающего городка.
          Подгоняемые приближающейся ночью, торговцы спешили убрать драгоценный товар с уличных лавочек, закрыть наглухо ставни и, насытившись сочным жирным каплуном, целиком отдаться благодатному семейному уюту под трепетное сияние очага и лёгкий ропот преданной супруги. Пределом мечтаний многих зажиточных горожан и купцов, ремесленников и вилланов было именно такое отрадное незамысловатое счастье, получив которое, они оберегали его всеми доступными средствами. И только какой-нибудь скряга-ростовщик пренебрегал своей заслуженной долей услады в нежных женских объятиях, предпочитая проводить долгие бессонные ночи над сложными расчётами и процентами, непрестанно возвращаясь мыслями к запрятанному кошелю или к другим денежным тайникам. И если важные ломбардцы* стремились угодить своим покупателям наивысшим качеством кожи, вышивки или незамутненностью  дорогих каменьев, иногда даже в ущерб себе, то дряхлые — по уму и по сердцу — ростовщики готовы были обобрать до нитки последнего виллана, оставив того медленно и горько погибать в неизбежной бедности.
          Совсем другого рода и характера были обыкновенные городские торговцы, содержащие семью на небольшие доходы от продаж каких-либо нужных вещиц да безделушек или продуктов и специй. Пожилые хозяева одного из таких домов, занимающихся торговлей, как раз готовились пройти в опочивальню свежим августовским вечером, поднимаясь по узкой деревянной лестнице на второй этаж небольшого, но весьма благопристойного дома, туда, где располагались жилые комнаты и спальни. Грузная постаревшая женщина, отягощённая ежедневными заботами и трудами, медленно брела по высоким ступеням, тяжело дыша и освещая свой путь неверным светом догоравшего сального огарка. Следом за ней поднимался сам хозяин, мощной и сильной фигурой загораживая весь узкий проём между стеной и перилами, непрестанно подгоняя медлительную супругу и оглядываясь через плечо на развернувшуюся перед его внимательным взором панораму скромной бакалейной лавки, занимающей едва ли не всю площадь первого этажа.
          Просторная зала изобиловала различными разноцветными тюками, мешками, маленькими мисочками и жестяными баночками, наполненными крупами и приправами, финиками и орехами, а за дубовым прилавком на внутренней полке стоял драгоценный хозяину стеклянный фиал с редким и дорогим сахаром. Стоило только зайти в лавку, как зашедшего гостя окружали всевозможные ароматные запахи, дразнящие экзотикой востока или привычные для каждого крестьянина. В воздухе царила причудливая смесь корицы и аниса, гвоздики и армянского реана*. Почти всюду стены были заставлены массивными сундуками, резными скамьями да завешены полками, на которых ровным рядом располагались глиняные кружки и кувшины, посередине же высился длинный стол, крепко стоящий на каменном полу двумя монолитными боковыми перекладинами.
          Под сдвинутыми косматыми бровями хозяина глаза цепко и ясно осмотрели каждый угол залы и, видимо, успокоившись порядком, снова недовольно вперились в обтянутую простым ситцем спину грузно поднимающейся супруги.
          — Этак ты и до ночи не поднимешься, а между тем сон не ждёт, — тихо ворчал мужчина, поддерживая супругу за локоть и помогая преодолеть последние ступени. — Ведь утром у меня уже и кони заказаны на постоялом дворе, и провожающий купец ждёт при первых лучах солнца. Путь до Труа не близок, а ярмарка начнётся в первых числах сентября.
          — Ох, да ты же знаешь, как ноют мои старые ноги вечерами, — устало отвечала ему жена, опираясь на подставленное мужское плечо и переводя сбившееся дыхание. — Каждый день не забываю повторять тебе, что эта крутая лестница меня когда-нибудь вгонит в гроб. Где это слыхано, чтобы такая старуха, как я, взбиралась по таким ступеням, точно какая-то юркая молоденькая девушка. Нет, мой дражайший супруг, не та я уже, не так молода и не так прекрасна, как бывало. Но где же Ганс? Неужели ещё не вернулся из обители? Всегда говорила, что его занятия не доведут до добра, иначе не возвращался бы он так поздно, когда все добропорядочные горожане уже спят в своих постелях и видят счастливые сны.
          — Полно тебе, душа моя, — в голосе мужчины явно был слышен ласковый укор, поскольку бо́льшей драгоценностью для него являлся именно сын, обретение которого он не променял бы ни на какие богатства и роскошества мира, а пред тихим кротким взором маленького Ганса отверг бы любые блага, предложенные ему, если только они не сулили бы счастья мальчику. — Готов поспорить на мюид лучшего зерна* моей бакалеи, что мы найдём его давно спящим в своей кровати. Посмотри на улицу, там уже выходят на дежурство стражники, дабы отловить гуляющую и бесчинствующую молодёжь. Разве наш умненький Ганс позволит себе припоздниться или попасться в руки жадного прево?
          Так за неспешным разговором они дошли до конца коридора, выложенного большими тёмными и белыми плитами  в шахматном порядке, и заглянули в комнату сына, где и правда в своей постели спокойно спал мальчик, размеренно и неспешно посапывая под тёплым шерстяным покрывалом, уютно согревающим его даже в самые лютые зимние морозы. Супруга мгновенно успокоилась и перекрестила в воздухе сына, прошептав вполголоса слова вечерней молитвы, среди которых с особенным благоговением произнесла имя Девы Марии и Благочестивого Иоакима вместе с его верной женой Анной.  
          Дождавшись той минуты, когда шаги пожилых супругов стихли в отдалении и в ночном полумраке воцарились тишина и покой, маленькая фигурка резко села на кровати и неслышно сбросила шерстяное одеяло, которое жалобно смялось на холодном полу. Сквозь матовое круглое стекло, расположенное почти под самой кровлей, которая, в свою очередь, была испещрена по кругу резной орнаментикой, едва пробивался тусклый вечерний свет, озаряя гротескно-алым отблеском щуплый мальчишеский абрис, ибо это был не кто иной, как Ганс.
          Очнувшись ото сна, словно великий римлянин Сципион*, который в вещих знамениях увидел суть грядущего, Ганс деятельно и проворно соскочил с кровати, поправил одеяло так, чтобы хитростью ввести в заблуждение всякого, кто захочет проведать его, накинул на голову и плечи тёмный плащ с капюшоном, надёжно скрывающим лицо и вообще делающим незаметным в ночи его владельца, и проскользнул юркой змейкой в коридор дома. Проведя здесь всё своё детство, мальчик прекрасно знал каждую дощечку лестницы, каждую выбоину, которую следует обойти, дабы не привлечь ненужного внимания к своей персоне. Его лёгкий шаг был похож на древний танец, причудливый и гибкий: тут он ступал на цыпочках, здесь переступал широкими шагами, точно косолапый великан, а там медленно крался, подобно охотничьей кошке.
          Так он пробрался на первый этаж, где располагалась бакалейная лавка его родителей, благополучно миновав каверзную скрипучую лестницу.  “В стенаниях скрипов старинных домов слышны заунывные вздохи веков”, — мерно билось в голове Ганса, и он повторял их про себя, находя в их простоте неизъяснимую грусть. Дом ветшал вместе с хозяевами, и даже самое сильное горячее желание не могло поколебать ход неумолимого времени. “И останется на месте этой злополучной лестницы одна труха да обломки, а что же тогда делать мне?” — подумал Ганс и в растерянности понял, что не знает ответа даже на такой незамысловатый вопрос. Он оглядел небольшой зал, который в утренние и дневные часы не покидали суматоха и толчея, в котором тонули разговоры добрые и злые, деловые и рассудительные, замирал смех и меркли недовольные окрики. Мальчик окинул залу долгим и проницательным взором, точно пытаясь навсегда запомнить и запечатлеть в своей многострадальной памяти каждый кусочек родительского дома, сохранить мгновение в глубинах вечности, чтобы потом, на руинах былой жизни воскрешать в памяти незамутнённые воспоминания истинного счастья.
          Сердце подсказывало ему: грядут перемены и их течение не остановить. С лёгкостью ориентируясь в темноте, Ганс захватил из наполненной миски два яблока и спрятал их в глубину карманов, после чего, поцеловав и приложившись лбом к распятию, висевшему на стене, он выскочил через просторные сени в сгущающийся мрак улиц, не забыв напоследок плотно притворить дверь и, на всякий непредвиденный случай, защёлкнуть потайную задвижку внизу двери. Только теперь он мог быть спокоен, поскольку последнее время воровские шайки не раз покушались на честь и богатство добропорядочных семей, которые не слишком беспокоились из-за своей безопасности, оставляя двери едва закрытыми.
          Нередко Ганс выбирался таким образом из родительского дома под покровом ночи, однако прежние вылазки были обусловлены или приступами чёрной меланхолии и гнетущей тоски, или желанием созерцания бескрайней красоты ночных небес. Теперь же он чувствовал себя преступником, сбегающим от правосудия, воришкой, покидающим место наживы. И сколько бы он себя ни уверял в безопасности и естественности такого поступка, глупое чувство завладевало им и заставляло лихорадочно искать глазами стальные отблески алебард городских стражников, дежурящих в полуночные часы.  На мгновение ему показалось, что его поймали, когда вдруг из-за угла вспыхнул яркий свет, но это оказался лишь припозднившийся аптекарь, спешно добирающийся до дома и озаряющий свой сумрачный путь медным масляным фонарём. Тогда и Ганс решил, что ждать долее бессмысленно и попросту опасно, так что смело и безоглядно нырнул в пустоту узких мощёных улочек и тотчас же растворился в их непроглядной тьме. Около дома бакалейщика остался гулять лишь беспризорный ветер, точно оставшееся воспоминание, да слышался далёкий лай собак недремлющего прево.
          Случайный прохожий, задержавшийся допоздна либо у друга-купца, ибо они отличаются в этом городе чрезвычайной приветливостью и гостеприимством, либо по каким-то важным деловым причинам, не раз видел мелькнувшую тень этим тёмным августовским вечером под низкими черепичными кровлями, под выступающими балконами, меж заборов и палисадников. Не раз спешащая домой хозяйка внезапно останавливалась в испуге и дрожащими руками осеняла себя крестным знамением, после чего и её появление на улице становилось лишь кратким видением, воспоминанием, исчезающим, точно рассеивающийся дым. Не раз дежурящий стражник замирал на посту и, прислушиваясь к отдалённому шуму, приподнимал свою точёную и острую алебарду, словно желая тотчас же насадить на неё очередного преступника или разбойника.
          Упиваясь вечерней свежестью, Ганс летел сквозь узкие извилистые улочки, мимо дворов ремесленников и торговцев, скромных лавок виноделов и роскошно убранных дворянских домов, где блистали огни и лился нескончаемый смех и радость необременительной жизни. Так он и не заметил, как приблизился к внутренним городским воротам и стенам, которые неровным кругом обрамляли самый центр небольшого провинциального беррийского городка и являли своими мшистыми развалинами печальный итог уходящей эпохи. Пробегая сквозь них, Ганс провёл ладонью по их выверенной и скользкой от ночной влаги глади, и чувство сопричастности старине и вечности затеплилось в его груди. “Близится завершение всего, — подумал он, — и прошлое уйдёт навсегда и безвозвратно, и воцарится благословенная тишина”.
          Зыбкий тусклый свет луны озарял его путь и переливался игривыми отблесками на неровной мостовой. Кутаясь в плащ от промозглого ветра, мальчик перебегал от одного дома к другому, иногда попадая ногами прямо в грязь размытых дождём луж, которые в изобилии наполняли все выбоины дорог даже в середине города, где особо следили за пристойностью и порядком. Наконец, перед Гансом показалась широкая громада площади, пустынно стелившаяся в такой поздний час. По её диагонали мерным шагом гордо шествовали трое стражников, блиставших стальными доспехами и осиянных светом фонаря, который нёс перед собой срединный охранник, экипированный длинной островерхой пикой, наподобие шотландской.
          Скрываясь в тени низко нависших крыш, Ганс перешёл сначала к длинным торговым рядам, ныне наглухо закрытым и занавешенным грубым полотном, а потом, пригибаясь вдоль всего каменного забора дома городского синдика, поскольку и там дежурил свой сторож, добежал до маленького пруда, принадлежащего некогда старинному замку, хозяин которого и основал данный город. Теперь же вид древнего укрепления вызывал лишь жалость и уныние, поскольку находился он едва ли в лучшем состоянии, нежели внутренние городские стены. Несомненно, руины замка представляли собой живописную картину, а причудливо обвивавший камни плющ только усиливал это впечатление. У воды располагались цветники, пестревшие розами и нежнейшими фиалками, которые так любили местные дамы, приходившие сюда на ежедневный променад, чтобы насладиться их свежим благоуханием.
          К счастью для мальчика, эта уютная часть площади ничем не освещалась, а потому Ганс смело расположился в густой тени зеленеющего раскидистого вяза и стал наблюдать за развернувшейся пред ним картиной вечерней жизни сельского городка.
          Вечерело, и густеющая небесная синь сообщала домам и засыпающей природе фантасмагоричный оттенок. Каждая травинка блестела росой и дышала влагой, которую с упоением вдыхал Ганс, отдыхая от вынужденного бега. Под краткими порывами ветра шелестела и шла рябью вода в маленьком пруду, робко смеялись листья в кроне вяза и издалека доносились звуки постепенно затихающего города, отчего в воздухе создавалась чудная симфония блаженного вечера, обещающая успокоение и тишину.
          Гулко пробил набатный колокол на вершине заострённой башни городской ратуши, которая примыкала южным фасадом к маленькому саду, где и отдыхал мальчик. Он выглянул из своего укрытия и под светом чуть очерченной бледной луны разглядел тёмную фигуру стражника, взирающего с небывалой высоты, сравнимой разве что с высью колокольни обители, на гонтовые и черепичные кровли ближайших богатейших и процветающих домов зажиточных семейств. Остальные части города тонули во мраке, вместе с размытыми грязью улочками, покосившимися скотными сараями и хлипкими соломенными крышами на полупрогнившем от сырости и времени дереве и их бедными отверженными жителями, впрочем, иногда более счастливыми, чем какой-либо синдик или глава совета.  
          “Вот уже и колокол возвестил о начале ночи, но где же Луи? Да и придёт ли он, или же это его очередная шутка, насмешка, которая так часто касается сумасбродных голов его мнимых друзей? И может, прямо сейчас он наслаждается очередной кружкой лиможского вина, усмехаясь при воспоминании об очередной проделке и, быть может, совсем позабыв о своём новом знакомом?  — так вопрошал про себя Ганс в тягостном ожидании, медленно погружаясь в тоскливые думы. “Но нет, как же это не похоже на настоящего Луи, того, который появляется на краткие мгновения в минуты уединения и сосредоточенной работы. Подожду ещё немного”, — твёрдо решил мальчик и приготовился к долгому ожиданию.
          Ганс наблюдал за мерно шагающими по мощёной площади стражниками, за тем, как они несли свою ежевечернюю службу: проводили до дома с фонарём заблудшую даму, оштрафовали фермера, погоняющего перед собой козу, погнались было за дразнящимися школярами, но махнули рукой и принялись дальше равномерно перестукивать коваными сапогами по выпуклым булыжникам, устилавшим городскую площадь. Осиянный светом пробудившейся от дневного сна луны блестел крест на куполе храма имени святых Марфы и Марии. Его праздничная круглая роза, расположенная над арочным входом, украшенным каменными изваяниями апостолов и ангелов, будто являла собой распустившийся ночной цветок, затейливый, но предельно симметричный. Музыка символов и знаков непрерывно лилась блаженным потоком сквозь каменную громаду собора, призывая все души к вечному и прекрасному сиянию. Мальчик сейчас не видел, но знал, что прямо за церковью теснится кладбище — последнее убежище многих знатных горожан, усеянное мраморными плитами с краткими мудрыми изречениями, каменными чашами, возвещающими об очередной смерти духовного лица, или же простыми деревянными распятиями.
          Вся площадь, стиснутая многочисленными торговыми лавками, домами членов городского совета, высокой и резной ратушей, парком с благоуханным цветником да храмом с кладбищем и капеллой, представляла собой самое сердце города, его древний и прочный корень, от которого брал начало этот мирный и процветающий городок. Внимательный взгляд по тут и там разбросанным останкам-руинам мог увидеть историю зарождающегося поселения, проследить все перипетии жизни горожан и понять, что всё остаётся, а не исчезает, возвращаясь в своё изначальное состояние через долгий преломлённый круг бытия.
          — В полночный час это место обладает особой притягательностью, — внезапно раздалось из-за спины Ганса, — Как же это забавно: наблюдать за тайной жизнью людей, которые ни о чём не подозревают. Ты не представляешь, свидетелем скольких драм и тайн я стал, всего лишь отдыхая в тени этого громадного дерева. Да и сама стража — всего лишь потеха! Таких лентяев и балагуров я ещё не встречал даже в среде отпетых бродяг! И куда смотрит наш достопочтимый магистрат? Впрочем, приношу свои извинения за опоздание: прево нынешним вечером разве что не спускают собак на любой подозрительный шорох. Неспокойно здесь нынче, а посол из Невера, так и не прибывший вовремя, только добавляет тревоги.
          Незаметно подкравшийся Луи присел на мокрую траву прямо за спиной Ганса, устало прислонившись плечом к шероховатой коре дерева. Радость в душе Ганса от появления юноши уступила место запоздалому раскаянию: в ночном полумраке, разбавленном крохами света ясной луны, белело лицо Луи, отмеченное признаками усталости. “Должно быть, день оказался слишком тяжёл для него”, — подумал мальчик и огорчённо приуныл, поскольку изначально рассчитывал на долгую совместную прогулку.
          — Что с тобой, Ганс? Ты никак чем-то расстроен? — сразу заметил перемену Луи и широко ободряюще улыбнулся, — Знаешь, я уже какое-то время здесь нахожусь и наблюдаю за тобой: ты настолько погрузился в свои думы, что и не заметил моего прихода. Ты словно находился под толщей воды, скрытый зрением и слухом от всего остального мира. Не могу тебя винить, поскольку и меня иногда захватывает панорама спящего города!
          Мальчик лукаво посмотрел на собеседника и немедленно встал с земли, отряхивая плащ от прилипших трав и веток:
          — Тогда, думаю, ты должен увидеть одно место. Пойдём, уже достаточно стемнело, чтобы нас не заметила стража.
          И они бросились сквозь тьму сонного тихого городка, вдоль домов и лавок, перепрыгивая через низкие заборы и дразня своим незримым присутствием свирепых от голода собак. Им сопутствовала подруга-луна, освещая извилистый путь так не похожих друг на друга мальчика и юноши. Ветер свистал мимо их тонких и хрупких фигур, развевая плащ Ганса, за который иногда хватался Луи, пытаясь то ли приостановить маленького друга, то ли наоборот успеть за его стремительной прытью. Если бы посторонний наблюдатель увидел их, то осознал бы лишь единое движение, единую мысль, в которую были неразрывно соединены новообретённые друзья. Но их безмолвно сопровождала одна только хладнокровная Диана*, чуждо и далёко сияя в густой синеве.
          Наконец, впереди показались дальние городские ворота, закрытые опускающейся толстой решёткой. Ганс постепенно замедлил молниеносный бег и юрко скрылся за углом ближайшего дома, поманив к себе рукой запыхавшегося Луи.
          — Не думал, что ты так хорошо знаешь город, чтобы ночью, в полной темноте, настолько уверенно и быстро ориентироваться среди извилистых улиц, — шёпотом протянул белокурый юноша и облокотился на хлипкий деревянный забор, зиявший прорехами и гнилыми оборванными досками.
          Путь привёл их в самый бедный и убогий район городка, где под соломенными крышами ютились голодные семьи, не способные прокормить даже собственных детей. Скот же находился в ещё более плачевном состоянии. Дороги в сезон дождей размывало непроходимой грязью, а светом в ночные часы людям служили лишь благодатные звёзды да изменчивая луна.
          — Бывает, что ночь настолько притягательна и свежа, что немыслимо оставаться в доме и лишать себя созерцания вечной красоты, — ответил Ганс и выглянул из-за угла, всматриваясь в чёрную зияющую пропасть городских ворот. — Странно, сколько раз я выбирался через эти ворота, но они всегда были открыты. Теперь же вход в город наглухо закрыт и охраняем.
          Слева от главного широкого прохода, сквозь который в город проезжали сельские телеги, наполненные товарами и различными яствами, да вооружённые лихие всадники, виднелся узкий проём, освещаемый единственным в округе стенным факелом. Крадучись, друзья неслышно подошли к каменному проходу, с удивлением увидев в тусклом свете одинокого грузного сторожа, спящего с громким фыркающим храпом прямо под трескучим огнём. Ганс осторожно попятился, но рука Луи удержала его и снова притянула к стене.
          — Пойдём, похоже, он спит, и мы можем выйти через дверь, — юноша указал на маленькую деревянную дверку, которой замыкался проход. Не успел мальчик обдумать его слова, как Луи уже был около сторожа, а через мгновение растерянно дёргал массивный замок на двери. После чего он повернулся и с решительным видом направился к охраннику, у которого ловко подцепил тяжёлую связку ключей, прицепленную сбоку к кожаному ремню сумки, и быстро открыл заднюю дверь. С довольным видом Луи поманил за собой Ганса, и спустя минуту покой стражника снова был ненарушим, только игриво искрился смоляной факел, бросая вокруг длинные и причудливые тени.
          — Ловко же ты справился с замком, — в голосе Ганса слышалось скрытое восхищение, которое он пытался безуспешно подавить, сохраняя видимую невозмутимость. — Не думал, что было бы, если б он поймал тебя, внезапно проснувшись? Но, я вижу, тебе не привыкать к делам такого рода и, судя по твоему довольному виду, о беспокойстве ты знаешь только по слухам. К счастью, здесь некого бояться: никто не выходит за черту города в ночную пору, опасаясь каждой мелькнувшей тени. Но нам же нечего бояться, верно, Луи?
          — Разве что самих себя, — засмеялся юноша и поспешил за Гансом вслед по дороге, ворчливо сетуя вполголоса, — Что мне сторож, когда сам главный прево не смог меня ни разу поймать? К тому же, во фляжке с вином, которую он держал в руках, не оставалось ни капли. Готов поспорить, бедняга проснётся не раньше полудня! И что ты вечно меня бранишь?..
          Дорога шла в гору, постепенно сужаясь, пока не стала совершенно неразличимой, растворившись среди высоких желтых стеблей разросшегося вейника и цветущего пышного вереска. Перед Луи мелькал тонкий силуэт мальчика, наполовину утонувшего в густых зарослях, но упрямо и целенаправленно шедшего вперёд. Он выглядел так, будто знал каждую травинку, каждый поворот в этом буйстве зелени, нисколько не теряясь в разверзшейся над ними полуночи.
           “В этом весь Ганс, — подумал Луи, — он не устрашится ни перед чем ради своей цели, разве что перед стражей почувствует некоторую робость”.  Усмехнувшись, юноша начал насвистывать простую неприхотливую мелодию, скрашивая нелёгкий путь. Музыка разливалась в ночной прохладе воздуха, и ей вторили дивные созвездия, возникающие на угольно-чёрном полотне небес. Наконец, фигура мальчика остановилась, а потом внезапно исчезла из вида Луи, который по большей части смотрел себе под ноги, чтобы не упасть на мокрую и грязную землю.
          — Эй, куда ты пропал? — позвал тревожно юноша, непрестанно оглядываясь по сторонам.
          — Пройди дальше. Я здесь, внизу, — мгновенно раздалось откуда-то снизу от Луи. Сделав пару шагов, он очутился на округлой прогалине, усеянной витым плющом и бархатным мхом, на самой границе которой восседал Ганс, точно некий буддийский монах.
           В памяти юноши вспыхнуло давнее воспоминание: предание о Великом учителе Хонэне*, о котором он случайно вычитал в одной из книг обители, взятой у щедрого к нему отца Альберта. Витиеватые иероглифы были специально переведены аббатом для юноши, который с восхищением открывал для себя внутренний мир очищения и просветления, а в голове рисовал смутный образ далёкого восточного монаха. Теперь же скрытое и давно забытое ощущение вырвалось наружу и воплотилось в фигуре сидящего мальчика, точно мысль, обретшая естество.
          Луи подошёл ближе и расположился рядом с Гансом на влажном и мягком плюще. Только тогда он посмотрел вокруг и с изумлением, от которого было тяжело даже дышать, обнаружил себя на вершине холма, высившегося над городом, виноградниками и протяжёнными долинами. За низенькими городскими крышами и острыми башенками ратуши виднелись очертания аббатства, но они казались такими хрупкими и тонкими, что создавалось ощущение, будто эта старинная романская обитель являлась лишь сном или миражом, готовым растаять при первых лучах восходящего солнца. Всё сливалось перед Луи в одно тёмное непроглядное море, спокойное и безмятежное, поглотившее весь суетный мир. В двух шагах от друзей был крутой обрыв, заросший осокой и лопухом, так что казалось, что они парят над спящей землёй, над дремотными реками и полями, почти прикасаясь к таинству ночи.
          — Часто ты приходишь сюда? — шёпотом промолвил Луи, замерший в неподвижности, как и Ганс, не в силах оторваться от захватывающего вида.
          Тёмные волосы, не стянутые капюшоном, трепал лёгкий и свежий ветер, отчего некоторые длинные пряди упали на бледное лицо мальчика, наполовину скрывая его. Луи хотелось бы знать, о чём он думает в данный момент, но Ганс оставался нем и тих, пока, наконец, не разорвал тягучую тишину краткими и отрывистыми словами:
          — Порой жить становится настолько невыносимо, что единственным порывом, спасающим тебя от небытия, является побег. Неважно куда, главное — от людей, от жизни, от себя. Как же это низко! Это так лживо, что я ненавижу себя! Ненавидел, пока в один прекрасный день не нашёл это место. На самом деле, была непроглядная ночь, такая же, как и сейчас. И, забравшись на вершину, меня переполнило чувство окрыляющей свободы и небесной благодати. Тебе, наверное, смешно слушать меня?
          — Совсем нет, — заверил его юноша, — Но, не приведи ты меня сегодня сюда, я никогда так и не понял бы этого чувства экзальтированной чистоты. Скажи, почему ты молчал в ответ на обвинения отца Альберта? Он ведь был явно несправедлив к тебе! Иногда я совсем его не узнаю. Что же он за человек?
          — Его помощь и привилегии, которыми он меня дарует, всё ещё важны для меня, — просто ответил Ганс, — Но они не были бы для меня помехой, если бы я захотел уйти. Нет, истина в том, Луи, что у него есть то, чего я лишён, то, что составляет едва ли не смысл всей его жизни. Я вижу эти следы в его глазах, а потому всегда останавливаюсь и отступаю перед ним, смиряя свою гордость и тщеславие.
          Юноша растерянно повернулся к Гансу и молча дожидался продолжения его речи, глядя на спокойное и сосредоточенное лицо мальчика. Но тот, казалось, глубоко задумался о чём-то и совсем забыл про сидящего рядом друга.
          — Что же ты видишь в нём? — не вытерпев ожидания, спросил Луи.
          — Любовь, — был ему ответ.
          На мгновение между ними воцарилась тишина, прерываемая лишь пением ночных менестрелей-сверчков, и потому внезапный смех прозвучал раскатами грома в ясную летнюю ночь. Луи заливался чистым серебряным смехом, похожим на перезвон прозрачной воды горного ручья, и таким заразительным, что на обычно непроницаемом лице мальчика заиграла робкая улыбка. Отсмеявшись, он глубоко вздохнул и c недоверием переспросил Ганса:
          — Ты правда думаешь, что это любовь?! Должно быть, ты совсем его не знаешь, раз говоришь такие вещи. Он чрезвычайно умён и строг, конечно, не лишён слабостей и может проявить заботу к ближнему. Однако о какой любви идёт речь? Всегда думал, что этот человек более, чем кто-либо, лишён такого мирского чувства.
          — Это же очевидно. Ты не замечал его, поскольку сам чувствуешь тоже самое, — мальчик запрокинул голову и устремил свой взор в бескрайнее тёмное небо. — Человек по природе своей эгоистичен и обращает внимание лишь на то, чего сам лишён. Ты не видел в нём этой черты, поскольку она владеет и тобой в равной степени.
          Луи не стремился отрицать прозвучавших слов и молча слушал то, что молвил маленький Ганс, неотрывно глядя в черноту небес.
          — Почему же ты так уверен в том, что красота, а она же и любовь, поскольку их начала неразрывны, изначально принадлежит мирскому? — продолжал он, — Разве не прекрасна благоуханная лунная ночь? Разве не прекрасна тишина соборных сводов? Разве увядающие цветы не могут быть прекрасными? О, не говори мне, что я соединяю два непохожих друг на друга мира, ведь мир един и целен, а формы настолько соединены во всех ипостасях, что сложно различить границу между миром внешним и внутренним. Но это лишь иллюзия, обман чувств и зрения. Помни, что говорил Альберт Великий*: “Ratio pulchri in universali consistit in resplendentia formae super partes materiae proportionatas vel super diversas vires vel actiones”, что означает блеск формы над соразмерными частями материи. Внутреннее выражается во внешнем, и ничто не способно скрыть это. Разве красота молодой женщины не равноценна красоте ласковой утренней зари?
          — Я никогда не думал об этом, — честно признался Луи, — Мне всегда хватало красоты видимой и осязаемой, к которой можно протянуть руку и приблизиться к ней. Порой мне кажется, что она настолько эфемерна и легка, что мне не удержать её, и тогда я иду на поиски новой красоты, нового чувства, новой жизни.
          — Да, вся твоя жизнь заключена в этих мгновениях, — согласился мальчик и протянул руку на встречу звёздам. — Как бы и я хотел прикоснуться к прекрасному, но это остаётся лишь недостижимой мечтой, недоступным видением. И я рад этому, потому что вижу идеал, к которому буду стремиться вечно. Но Луи, твои попытки же бесплодны! Ты мечешься изо дня в день, срывая цветы жизни и, не дожидаясь их увядания, бросаешь наземь, втаптывая их в землю. Легко, словно бабочка, ты летаешь по бескрайнему полю и впитываешь в себя самый цвет жизни, однако настанет осень и однажды ты встретишь одни только голые колосья и сухую траву. Formae vero nitor ut rapidus est, ut velox et vernalium florum mobilitate fugacior! [1]
          Замахав руками, юноша возмутился и  недовольно сказал:
          — Оставь латынь для более искушённых людей, чем я! Мне невыносимо слушать твои логичные и правильные речи, подчерпнутые из богословских учёных книг!
          — Тебе невыносимо слушать правду, а не меня. Она лишает тебя почвы под ногами, и тебе кажется, что настоящее уплывает от тебя. Но и это пройдёт, поверь мне.
          — Как я могу поверить человеку, почти ребёнку, который и жизни-то не видел?!
          — Именно поэтому и нужно мне верить, — тонко усмехнулся Ганс. — Я лишь отстранённый наблюдатель, зритель, которому открыты двери в души проходящих мимо людей. Кто, как не я, наконец, выскажет истину? И она в том, что мимолётность самого бытия ещё эфемерней и недолговечней, чем мимолётность мгновения. Из-за его долговечности оно становится будто непреходящим, но наступает час, и прошлое безвозвратно забирает его у нас, превращая его в досадное недоразумение и заблуждение. А промелькнувшее некогда мгновение сохраняется навечно на скрижалях сердца.
          Над ними сияла ночь, даруя покой и благодать. Недвижно сияли холодные звёзды во мраке небес. Дерзко сияла владычица-луна, царствуя в бесконечном просторе. А среди низеньких крыш спящего городка сиял прерывистый, словно человеческая жизнь, сигнальный факел на вершине ратуши. И казалось, что ночь переливалась этим сиянием, непрерывно впитывая и источая его повсюду, превращаясь в неземное очарование.
          — Мы сможем прийти сюда снова? — умоляюще спросил юноша, но прежде чем Ганс смог ответить ему, прямо за ними, в чаще соснового леса, послышались стук копыт и скрип повозки, приближающиеся к повороту дороги, расположенной недалеко от лесной прогалины.
          Не раздумывая, Луи молниеносно вскочил и бросился в лес, навстречу новому приключению, и Гансу не оставалось другого выбора, как тотчас последовать за ним.



Алёна Бордовицына

Отредактировано: 27.05.2016

Добавить в библиотеку


Пожаловаться