Mitel'nora

Глава четвертая, в которой с Габриэлем происходят странные вещи

Была уже глубокая ночь — осенняя, темная, сверкающая белыми огнями звезд, — но ему не спалось, и он ворочался под пуховым одеялом, бормоча под нос такие проклятия, что если бы их услышала мама — тут же отвесила бы ему подзатыльник. Какая-то смутная тревога не давала ему покоя, а еще странное чувство, как будто на самом деле он уже давно спит. И не шумит море за окном, и нет никакого одеяла, и комнаты, залитой светом луны, и запаха воска, и полуторного меча в ножнах у кровати.

Было около четырех часов утра, когда за окнами неожиданно стало светло, как в полдень, и у берега что-то жадно зарокотало. Он не то, что поднялся — он выкатился из ночного укрытия, вцепился грубоватыми пальцами в рукоять полуторника и метнулся в коридор, на ходу прикидывая, успеет ли сбегать за арбалетом, или пускай он остается в особняке.

Родители спали. Привыкли, что вокруг постоянно шумно, и просто не обратили на жадный рокот внимания. Он — в криво надетом шлеме, застегивая ремни наплечников, — остановился у порога и заорал:

— Мама, папа, немедленно просыпайтесь!

Потом было какое-то сумасшествие. Они просили его не уходить, а поняв, что это бесполезно, поймали за локоть его Ру и потащили прочь; она поминала их такими словами, что любой портовый рабочий залился бы румянцем и пожалел, что родился на этот свет. Они замерли — всего на секунду — в темном провале подземелья, и лица у них были бледные, испуганные, и все-таки — озаренные какой-то глупой надеждой.

— Габриэль, — сказала мама, — пожалуйста, брось. Пожалуйста, идем с нами...

Он улыбнулся:

— Если вы не забыли, я по-прежнему рыцарь. Но не волнуйтесь, — в отличие от них, его лицо было полно решимости, — я не умру. И мы обязательно увидимся после боя.

Она всхлипнула:

— Габриэль...

Над улицами полыхало зарево. Жадный рокот повторялся и множился, кое-где воздух покрывался инеем и падал вниз ледяными копьями. Крики людей звенели, кажется, на соседней площади; он опустился на корточки и погладил такую знакомую женщину по щеке, вытирая своими грубоватыми пальцами ее слезы.

— Я люблю тебя, мама.

...Глубокий вдох. Выдох. Сначала — успокоиться, поверить, что для воина, вооруженного мечом, поблизости нет ничего опасного. Потом — выйти на крыльцо, повернуть медный ключ в пасти замка и небрежно сунуть в карман — мало ли, может, он больше не пригодится...

Его затянуло в бой буквально с первого шага. Он помнил чье-то искаженное гневом лицо, помнил, как рослый капитан в кирасе назвал его по имени, помнил, как чья-то рука в измятой латной перчатке схватила его за плечо и вынудила пригнуться, чтобы алебарда избавила Габриэля не от головы, а от все того же криво надетого шлема.

Противников было много. Так много, что ему почудилось, будто на город наступает река — единая река, единый порыв, единое сильное течение. Но против этой реки отважно выступила еще одна, и эта еще одна была закована в белое железо.

Он рубил, он уклонялся и приседал, он бил рукоятью по чужим вискам, он вертелся, почти танцуя, и едва успевал понимать, кто именно его атакует. Он запрыгивал на каменные бортики фонтанов, он стоял — по колено в потеплевшей и почему-то красной воде, и боялся, что подошвы сапог не выдержат и все-таки его подведут. Но его противники поскальзывались чаще, вопили — он полагал, что за целый час до удара, но проходила всего лишь доля секунды, и поверженные солдаты в темно-зеленой форме навсегда теряли свой голос.

Потом до него начало доходить, что у них у всех была одинаковая черта. Небесно-голубые, светлые, широко распахнутые или сощуренные глаза, живые или мертвые, испуганные или злые. И неважно, какими ресницами они были окружены, или как выглядел их очередной хозяин, потому что цвет и рисунок по радужке не имели между собой отличий. Но, подумал Габриэль, не может быть, что все эти воины — семья. Просто не может быть... и все-таки...

Прошло еще какое-то время, и он сообразил, что людей в кирасах и кольчугах стало ужасно мало. И что противник постепенно вырезает каждого уцелевшего.

Никто не умел драться так же яростно, как рыцари Этвизы. Никто не был таким же принципиальным и готовым умереть за своих любимых, как они; и тем не менее капитана Грейхарта пригвоздили копьем к порогу постоялого двора, а сэр Найер неожиданно осел на каменную брусчатку, и под его шлемом не было ничего, кроме оскаленных челюстей и крови.

Но Габриэль все-таки не сдавался, пока не явились... эти.

Огненно-рыжий тип, чьи пылающие пряди были собраны в косы, двигался по улице так спокойно и грациозно, будто находился у себя дома. Оранжевое пламя билось у его запястий, металось по его телу, не спеша вредить ни одежде, ни тем более плоти, и радостно поглощало всякого, кто рисковал перейти мужчине дорогу.

— Только магов нам тут и не хватало, — сердито произнес пожилой полковник с алыми розами, вышитыми на воротнике. — Млар, Йохан, Габриэль — отходим!

Трое, с оторопью осознал он. Помимо господина полковника, нас трое. А было... сколько нас было в самом начале битвы?

Ему говорили, что бежать — недостойно рыцаря. Что лучше позволить вражескому топору сделать из твоих костей порошок, чем развернуться — и ловко нырнуть в узкую сеть переулков, топча подошвами крыс.