Моё желтоглазое чудо

Глава 13

— Полнолуние? — Нейтан рассмеялся, чисто и мелодично. — Нет, это не про нас. Луна более связана с волками и имеет на них куда большее влияние.

Я задумчиво покатала в ладонях кружку с чаем, потом поправила накинутый на подтянутые к груди колени плед и бросила на него взгляд. Парень сидел на другом конце дивана и жевал печенье. Немного растрепанный, словно расчесывался только пятерней, спокойный и умилительно задумчивый. Проникающее в окно закатное солнце играло в черных волосах, окрашивая кончики кошачьих ушек в красноватый цвет, а из-за теней казалось, что его глаза мерцают золотым светом.

— Тогда что имеет влияние на вас? — спросила, склонив голову вперед и вдыхая мягкий аромат чая.

Мне было тепло и уютно, как небыло уже очень, очень давно. Тихая улыбка сама просилась на губы, а настроение было удивительно хорошим.

— Эмоции, чувства. Очень сильные, вроде ярости, ужаса… любви, — он бросил на меня взгляд из-под ресниц, мягко улыбнулся. — Это, знаешь ли, хуже, чем луна.

Я прикрыла веки, смущенная его улыбкой. Но интерес к разговору победил смущение и я, отставив кружку на журнальный столик, подперла щеку основанием ладони, повернулась к нему:

— Почему?

— Потому что полнолуние бывает раз в месяц. В четко отведенную ночь. И ты всегда знаешь, когда оно произойдет, вплоть до минуты восхода и захода луны. Эмоции же… — Нейтан снова прикрыл глаза, откинулся затылком на спинку дивана, забыв про печенье. — Эмоции могут ударить неожиданно, когда совсем не ждешь, и напрочь смести разум в одно мгновение. Они могут преследовать тебя изо дня в день, каждую секунду заставляя держать контроль. Куда бы ты ни пошел, они всегда будут с тобой. И стоит немного расслабиться, как они снова вырываются на волю, творя хаос и разрушение.

Он замолчал, так и не открыв глаза. А я смотрела на него удивленным взглядом, даже не зная, как отреагировать на его слова. Слишком странными были интонации в его голосе, а я слишком мало его знала, чтобы понять, почему он говорил именно так.

— Ты говоришь так, будто эмоции — это плохо, — наконец, проговорила я, намного тише, чем сама от себя ожидала.

На лице парня снова заиграла улыбка. Он повернулся ко мне, посмотрел в упор, чаруя мерцанием глаз, и покачал головой:

— Нет, вовсе нет. Иногда это чудесно.

Вздрогнув, я резко распахнула глаза. Сердце в груди колотилось, как бешеное, а мысли заметались перепуганными птицами. Я видела сон. Его отголоски все еще истаивали в сознании темными тенями, и я истерически пыталась поймать их, понять, что именно видела. Потому что это было что-то очень, очень важное. Что-то, от чего на душе было тепло и спокойно. Что-то, что теперь приносит боль.

Я прикрыла веки вновь, понимая, что проснулась окончательно. Тени чудесного сна исчезли, оставив только очнувшееся сознание и память, тут же стершую хоть какие-то теплые мысли. Сердце заныло в груди, очень захотелось разрыдаться, свернувшись маленьким клубочком. Но попытавшись выполнить сиюминутное желание, я поняла, что лежу на своем диване, заботливо укрытая пледом, но совершенно не помню, как тут очутилась.

Взгляд привлекло какое-то движение, побудив повернуть голову и машинально вжаться в диван. Но это был всего лишь Эд, сидящий в кресле по ту сторону журнального столика. Как он тут оказался, я тоже была без понятия, но вскакивать и устраивать разбор полетов небыло ни сил, ни желания. Ну, сидит и хорошо, не маньяк же какой. Только смотрит как-то уж слишком настороженно.

— Привет, — парень говорил тихо, словно боялся разрушить окружающую нас тишину. — Как ты?

Я? Разбита на мириады осколков и сожжена дотла. Ощущение тупой боли в груди не давало нормально дышать, желание плакать никуда не делось, но слезы почему-то не появлялись. И взгляд ни на чем не мог сосредоточиться.

— В порядке.

И сама испугалась безжизненной сухости своего голоса.

Друг покачал головой, явно не веря ни единому моему слову. Немного помолчал, словно ожидая продолжения, но я молчала и смотрела в пространство, понимая, что в голове нет ни одной четкой мысли.

— Я нашел тебя вчера в парке и принес домой. Ты была совсем замерзшая… и знаешь, тебе стоит показаться врачу. А пока вот, — он протянул мне градусник. — Я должен знать, что у тебя нет температуры. И, по правде говоря, я буду сильно удивлен, если ты не сляжешь с простудой или чем посложнее. Воспалением легких, например.

Он говорил со странной смесью беспокойства и недовольства, но по глазам было видно, что волнуется он больше, чем злится. И я, конечно, могла ошибаться, но судя по тому, что к концу своей тирады он пилил взглядом не меня, а окно, зашторенное шторами, а от того не имеющее возможности впустить задорный солнечный свет — злился он не на меня.

До меня же не сразу дошло, что он пытается всучить мне градусник и не собирается отказываться от этой затеи. Заниматься такой глупостью, как измерение температуры, не хотелось. Вообще ничего не хотелось уже, даже плакать. Но чем дольше я не реагировала, тем более маниакальным становился вид Эда, отчего в мою плохо соображающую голову закралась мысль, что если я не возьму градусник, он поставит мне его сам, неважно какими средствами и способами. Пришлось подчиниться и забрать прибор. Он у меня был ртутный, еще родительский, а то и более старшего поколения, проверенный временем, так сказать. Вот только пользовалась я им, наверное, еще в детстве. Даже не знаю, как Эд его откопал.

Пока моя, по ощущениям нормальная, температура измерялась, парень с упоением перечислял мне все возможные симптомы всех вероятных моих заболеваний. И делал это в своей привычной манере, тоном матерого доктора из поликлиники, только кряхтящего «батенька» в его речи не хватало. Наверное потому, что его «пациент» был не того полу. Я слушала вполуха, иногда вообще теряя нить его умозаключений, благо, в этом монологе мне не нужно было даже кивать в положенных местах. Думаю, предполагалось, что я буду внимать и раскаиваться, раскаиваться и внимать, охваченная страхом ужасных последствий вроде сильного кашля или насморка. Но я не внимала и не раскаивалась. То ли потому, что за прошедшую ночь, если мои ощущения меня не обманывают, у меня не появилось ни одного из предполагаемых симптомов, то ли потому, что разбитое сердце не позволяло осознать всей ужасности ситуации с моим здоровьем. Будь я немного поадекватней, честно говоря, меня бы больше беспокоило мое психическое состояние, нежели физическое. Впрочем, возможно, он и беспокоился, только виду не подавал, отвлекал меня от боли душевной, переводя внимание на вероятность боли физической («Горло! У тебя может разболеться горло и тогда все, ни покушать нормально, ни поговорить!»). Это не помогало, но он хотя бы не лез в душу с вопросами и требованиями объяснений. Не знаю откуда, но я почему-то была уверена, что он и сам все понял. А поняв, не поливал никого грязью, не проклинал и не обещал отправить моего обидчика в больницу в полумертвом состоянии. Наоборот, он категорически обходил стороной какие-либо намеки на причины моего сидения на холоде, лишь беспокоился о последствиях.