Мой передвижной дом

Глава 2

Уладил  с  делами, запер квартиру, когда жена ушла на работу, оставил на тумбочке приблизительные координаты своего будущего местонахождения…
  Сразу «Мустерленду» не удалось попасть на избранное место, пришлось покататься по склону, найти удобный заезд по незамысловатому знаку -  корявую сливу, пышную летом и ныне оголенную уродливо. 
Под ней они с женой позапрошлым летом сидели в тени, она спала, а он читал и поглядывал через пригорок на море.
Сыскав сейчас требуемое место, прицепной дом свой - трейлер, писатель отсоединил от машины, отогнал джип  в сторону, с таким расчетом, чтобы из окошка автодома машину можно было видеть.
 В ночную пору от  окна трейлера лился  свет на ее лак. Свет пластом ложился на машину.  Бархат чистых, тихих облаков, ломтями плыл, отражаясь на ней. 
Луна признательно ярко горела в небе.
Спи себе спокойно.
 
Поблизости, километрах пятнадцати, этого своего зимнего месторасположения километрах пятнадцати находилась крохотная селушка, в которую и хлеб завозился раз в неделю и то летом. В селушку ту наезжали родственники в сезон к поредевшим бодрящимся местным бабушкам. «Морские» старушки ждали чистую веселую любовь своих чад, внуков.
А те, не без выгоды помогали на огородах, поливали, ездили на море. 
Потом наполняли овощами и фруктами авоськи и … долой - по городам.
Зимой «морские бабушки» в одиночестве под какой-нибудь телевизионный сериал месили ревматическими костяшками муку и пекли в старых печах хлеб.
Гавриш в данное зимнее путешествие по канонам набора витаминов, сброса лишнего веса решил взять необходимое. Скромно, но детально запастись.
Морская капуста, замороженный салат, проросшая хлипкая зелень из супермаркета в баночке, которая едва дождалась тепла в трейлере, орешки, сваренный заранее куриный бульон из домашней птицы, каши, обещанные быть приправленными бульоном, полуфабрикаты, на взгляд писателя, имеющие право назваться натуральными и постными, а тек же мед, яйца и все такое. 
Прихватил с собой популярные лекарства от простуды, к покою сердца, некоторых других внутренних болей.
Несколько дней в городе перед отбытием, держалась тоскливая и холодная погода. 
Крутилось около ноля, а к середине лютого дало так минус пятнадцать по ночам.  
Время. Дорога. Редкие встречные грузовички по трассе.
Всю дорогу думал: автодом-то достаточно  утеплен ли? 
По словам бывшего хозяина - да. Печь добротная двухколпаковая, способная работать и на мазуте, и на дровах. На нее вся и надежда.
 В « Мунстерлэнде» была частично снята обшивка, как покупателя Гавриша честно посвятили. В корпус в некоторых подгнивших местах запенен новый утеплитель. Следы обработки этого наполнения несли  доказательством несколько крупных, оставшихся  царапин на борту дома, и неаккуратных вмятин.
 "Ремонтеры" не очень-то осторожно демонтировали каркас...
Но вот – он на месте!
 Во второй половине дня, расположившись в трейлере, разложив вещи, перекусив  перед тем, как сесть за письмо, Олег решил прогуляться, подышать свежим воздухом. 
 «Доброе, разностороннее местечко!» - Думал он, глядя в море. Дух хватало.
Снега, намет, потрескивающий кожух моря. Разноцветное бродящее небо.
Гуляй себе. Руки в карманы поглубже - грейся.
Хотелось бы найти что-нибудь интересное под ногами - какого-нибудь Куриного божка, природный сувенир. 
Думать тут же и о романе. Все враскачку, не спеша. 
Кроме стихийности в намеченном романе, фабула была отточена почти безупречно, выразителен сюжет в противодействии главных героев. 
Тут бы еще какую-нибудь кроху, изюминку…
Может быть, здесь, под самыми ногами, она и найдется, намекнет.
Куриный божок еще никому не навредил. 
Олег отошел от дома около сотни шагов по берегу. Продолжать дальше путь лучше, если придерживаться видимой части земли. Берег брался вилять, сужаться и впереди просматривалась пойма, опасно прикрывшаяся снежным одеялом. А одеяло - хлипкий лед. 
Стоило ли вообще идти именно в эту сторону? Другое направление - не хуже.
Но он продолжил. 
После заворачивающейся поймы, залысины, вписывающейся круто в берег, дальше - совершенно обрушенное место.
"Ьут было, вероятно, размыто прошлой осенью", - предположил Гавриш.
Основание глиняного берега было разбито, изуродовано, развалено, лежало, как разломанный кусок халвы.
 Огромные туши - валуны земляных ухабистых тел, немного подтаявшие снизу, оголялись, заваленные шапками снега.
Гавриш рассудил, что если бы по верху берега были насажены деревья, то поражения, подобного обмывания были бы намного щадящими, и обрыв держался бы до сих пор. 
"На сей счет, - думал он, - стоит поговорить с официальными людьми из местной власти, через каналы городских своих  областных чиновников. Может быть, в следующий раз, придется также быть здесь?"
Гавриш постоял. Хотел, было развернуться назад и замер. 
В заснеженных развалинах обрушенных валунов он увидел отчетливый глубокий  человеческий след. 
Откуда здесь быть следу? 
Он прошел вперед, сощурился. 
«Черт, побери! Следы, так и есть! И они, оставлены здесь не более часа тому…
«Да нет значительно меньше!»
 Следы вели наверх.
По спине Гавриша мокрым холодом продралась какая-то мерзкая платформа  предупреждением.
За спиной что-то треснуло…
Воображение нарисовало: обернись, и увидишь,  Кто, и Что смотрит на тебя!
 Оглядевшись, поразмыслив, писатель направился к следам.
Ноги скользили, грозясь хозяину угодить между камней, накрытых снегом. Очертания форм валунов были весьма приблизительны.
Приходилось внимательно подбирать места для следующего продвижения. 
"Тот, кто здесь ходил следил за мной, что ли?" - пришло Гавришу. Следы не переставали удивлять. В них еще четко красовался отпечаток подошвы.
Тот ходок не раз проваливался. Вмятины-следы были строго очерченными или размывались вдруг в широкие проймы, когда тот падал.
"Спешил. Заметно. – Видел писатель. - Да, здесь все происходило совсем недавно. Не более получаса! Что за ерунда?"
Чем дальше, тем проймы, оставленные  тем ходоком, - телом его, локтей, разбросанных в стороны от его падения чаще обнаруживались.
«Точно следил за мной, а потом бежал!»
«Факт и то, что это крупный человек. Сильный, судя по таким объемам обвалов», - делал вывод Гавриш.
Писатель шагал, ощущая прилив адреналина, ретиво тыкал в завалы ногой, палкой, подобранной на ходу. 
Иногда целые каскады сугробов, наращенные здесь, посеревшие от пыли и поблескивающие старой снежной пожелтевшей корой потрескивали, будто общаясь. 
И жди, вот-вот, обрушатся  глубоко вниз, издавая квакающие звуки.
Фантастические столпы тут же, окружавшие Гавриша, хозяйствовали здесь, охранниками стояли в забитои глухом месте. Сужающее сознание атмосфера гнета и ощущения нечисти валунов напрягала.
Следы неизвестного ходока, продолжали вести куда-то, виляли, все так же проваливались, но были, как спасительный маяк, подсказывали куда ступать. 
Гавриш пару раз все же угождал в прогалины. Кряхтя, поднимался, сплевывал  грязь с губ, намешанную со слюной.  Двигался дальше.
 «Может быть, его  напугало что-то?» - Размышлял писатель.
Снова по спине Гавриша мокрым холодом продралась  мерзкая платформа  предупреждением.
Он остановился, оглянулся. Никого. Ни впереди, ни сзади - никого… Прислушался. 
Звонкий вой ветра колокольчиком бился где-то из стороны моря и вдруг свежо запах. А беспечный удаляющийся шум волн, пел там, далеко… Нет ничего более.
Писатель поднял шапку, вытер тугой пот. Грозовая черная туча повисла прямо сверху, не двигаясь, словно наблюдая, что там внизу происходит.
Писатель откинул капюшон, здесь, в затишке можно было.  Шапка оказалась в руке. Жарко как-то.
Пар, от взмокшего тела заклубился и на миг совершенно застил дорогу, торчал дымом, потом пошел, как живой. 
Гавриш вытер пот повторно. Тело задышало.
 И опасный холодок помчался струйкой заскочил за спину куртки. От остывающей  шеи воздух еще карабкаться вверх.
Писатель запахнулся, натянул шапку и направился дальше.
Взобравшись на самый верх, Гавриш увидел, что следы ходока остановились  так же, как и он сейчас. 
Тот остановился, чтобы отряхнуться. И, очевидно, больше: на поверхности снега отпечаталась обширно бесформенная вмятина. Значит, тому нужно было снять куртку или пальто (что там у него было) и отбросить в сторону. От жара. Потом одеться. 
Еще что?
Гавриш искал еще что-нибудь. 
Метрах в пяти, там, куда следы после процедуры раздевания - одевания уходили, писатель понял, как Тот ходок стоял еще какое-то время на самом краю обрыва. 
«Да,  и он отсюда смотрел на меня. Наблюдал».
Платформа мороза, прошедшаяся по всему телу еще раз  напомнила о себе.
Гавриш резко и полно набрал воздух в легкие. Задержал. Тугой струей выпустил.
«Вот это дела!»
«Боязно?» - Спросило внутри его.
«Тьфу, да, не черт же это!» 
"Я считал слонов и в нечет и в чет, 
И все-таки я не уснул, 
И тут явился ко мне мой черт, 
И уселся верхом на стул..." – Писал Галич.
Гавриш  двинулся дальше, туда, куда вели следы. 
На пути лежала мятая пустая детская коробка из-под сока.
«Тэк-с, - поднес Гавриш свежевыжатую коробку, из которой еще пахло, и кажется, держалось тепло рук того хозяина.
«Тэк-с, начинает что-то проясняться, - подумал писатель в понимание того, что ничего как раз и не понятно. На глаза выступили непроизвольные слезы.
«Но черти соки-то не пьют».
Он продолжил путь.
В связи с разлитой работой мозга, каких-то одновременно частей его,  ответственных за сочинительство  - могло ли что-нибудь в нем тронуться?
 Эдгар По, Свифт, Филипп Дик – спятили же!
"Я-то тоже из этой братии. Вот уж, действительно…"
 Этакий микроинсульт и все… Голова не лопнет, но твари несказанной навалит на весь видимый тобою свет. Вот тогда и…
Гавриш остановился, вынул из кармана в трех местах сломленную сигарету, от которой уже и порошок сыпался. Выбрал, тем не менее, из этого самый лучший кусочек. Остальное, кроша, отбросил. Запах  табака остался в ладони.
 Пошарил в карманах зажигалку.  Сигарета в зажатых губах.
«Тьфу!» - Вспомнил он, что огня намеренно не брал, чтобы самым жестким способом воспитания вовсе бросить, лишить себя курить. Навсегда…
«Ах, дьявол! Сейчас бы затяжечку! Одну!»
Вынул драгоценный обрубок из губ, долго смотрел на него. Потом отшвырнул в сторону. 
Нагнулся. Зачерпнул, обдирая руки о твердь оледенелого снега, и крупой пальцами протер губы.
« Не уйдешь. Я дознаюсь, что тебе надо было». – Подумал он о том ходоке.
«Один роман в голове, а второй уже готовится. Из жизни… Муторное, правда, начальце…»
Гавриш вспомнил, как девушки с горяще-изумрудными глазами на каком-то писательском вечере  сидели напротив, смотрели на него.
- Счастлив ли писатель? – Спросили его как-то. 
Он ответил, лукаво медля:
- Как все. И даже скорее нет, чем да.
«Да, к чему все это ко мне сейчас идет? – Подумал он. 
От одышки Гавриш остановился.
«Сердце грохочет! А не курил ведь ни капли!»
« Этот человек, пожалуй, сильнее меня». – Рассуждал Гавриш, вглядываясь в непрерывность следов шедшего.
«Да он тут уже и не шел, а бежал, торопился куда-то!»
Следы впереди пошли с торопящимися черпачками. 
«Бежал, подлец. Куда?»
Дальше наблюдалось следующее: след вдруг сильно вильнул. Как - будто Тот  опьянел от своего сока…
«Или что?»
Некоторое время следы вели к лесополосе, но потом еще раз сделал угол, и тут, развернувшись,  пошел прямой дорогой к  писательскому, передвижному дому, «Мунстерлэнду». Отсюда он хорошо был виден.
Гавриш шел по следам, ступая один в один, испытывая волнение. Казалось, была причина.
 Ему хотелось остановиться, отдохнуть, но ноги волочили вперед, а тело только и поспевало за ними.
 «Что то захотел, что задумал?» - Занялся Гавриш.
 Шаги Неизвестного временами довольно глубоко утопали в снеге. 
«Выносливая и тяжелая туша».
Позади - поредевшая  лесополоса.
Натыканные кое-как деревья, с изломанными верхушками ветвей покачивались ветвями. 
И знакомый звон ветра, сонеты его в среде мертвых оледенелых стволов, одуховлетворяли  ту природу.
Пройдя достаточное расстояние, писатель уже точно видел, что  направление Ходока  тянулось к его автодому.
« А если это бандит, преступник? Тогда что? Машина… Черт, машина же там!»
«Роман напишешь зато», - говорило в нем.
«Какой роман? Если сейчас выпотрошут!»
Следы чужого стали иметь еще более вытянутый вид. Черпачки увеличились. 
Тот просто мчался вперед!
Гавриш так же, из всех оставшихся сил, поддал  ходу. Страх, тревога, предупреждение. Все возбуждало, волновало. Но он старался не думать ни о чем .
Добравшись ближе, и выйдя на место своей настоящей стоянки, писатель наблюдал - следы Незнакомого  остановились у машины. Далее он ее обошел, задержался у дверцы водительского места.
 Потом  след подошел к багажнику, и даже пальцы его остались на замке.
Олег, нервно скачущими зрачками пробежался кругом и заметил  в метрах трех связку толстой веревки. 
Сразу ее было не заметить. Она, отсвечиваясь гладкой змеиной кожей, была специально отброшена. 
«Зачем здесь еще эта веревка?»
Гавриш подошел к канату, взялся за него. 
Связка тяжела, громоздка. 
 «Для чего зимой  носить веревку?»
 Гавриш пошел к своему автодому. Мысли жили своей жизнью, он отвлекал себя от того, что дом его может быть был взломлен, мысли летели:
« Разве, что утащить машину веревкой?...»
Лестница была чиста. След туда не добрался.
«Тэк-с, -  писателем обнаруживалось дальше, как незнакомец обошел весь дом по кругу.
Тут он постоял у окна, залез на колесо. Заглянул внутрь.
«Тэк-с».
Гавриш подошел еще раз к ступеням, которые поднимали на вход в автодом. И различил на это раз четкую рельефную подошву ….. Размера этак пятидесятого…
 Следы  потолпились на пороге, наступая сами на себя.
"Стучался?" 
Но дверь была не тронута. И вокруг никого!
Уши писателя запылали, и перевело дух. Он вспомнил, что ключи оставил дома и не запер дверь, потому прогулка должна была быть короткой перед началом работы, а он…
А в глубине одежного шкафа там, прикрытым одеждой стояло старое австрийское ружье. И в нем, черт дери, один патрон! 
Гавриш толкнул дверь, вошел. Зрение притупилось, ничего сразу и не увидишь перед собой.
В доме – никого. 
Кубарем глазами прокатился по всем углам, летела. 
И вот уже, переполох - стук или … в голове это?
Из - за стенки вылезло широкое лицо Незнакомца.
- Хеллоу! – Сказал он - ни больше и ни меньше. 
И Гавриш сглотнул сухую слюну.
Это была грязное, серое, крупное, квадратное лицо. 
Оно улыбалось. Морщинки глубоко изрезали кожу Незнакомца.
Перед глазами Гавриша еще висела пелена. И оглушение. Словно пустым мешочком по темячку.
Незнакомец не торопился, глядел, ждал, не выходя даже полностью из-за угла шкафа.
«Это бомж». – Определился писатель.
И прокряхтел что-то в ответ пришельцу, не помня что. Он еще пытался разглядеть того.
Разноцветный толстый свитер, начинался замасленным воротником от гиревого подбородка, вылизывался комьями, клочьями. 
 Поверх него натянута видимо толстовка.
Все это наглухо заперто старой демисезонной синей курткой.
 Воротник на ней, впрочем, почти отсутствовал. Ровно наполовину. 
Оставшаяся часть торчала надломанным флажком.
«Лицо. Что за лицо? Что-то даже гордое, требовательное в нем. Чудеса!
Чурбак чурбаком выструган топором, а глаза огромные. И все это не объять. Что-то не до конца ясное в нем есть…»
Резкая, на первый взгляд, струганина физиономии, испещренная неизвестными ходами характером морщин,   распрыскивались  лучиками со въевшимися в них грязью.
 И эти лучики находили ход куда попало, струились, расскакивались, и собирались на скулах, а потом тихим ходом сваливались к кувалде подбородка. 
На лбу глубокий крест. 
 Гавриш катал взглядом по физиономии гостя, позабыв о времени.
 А лет около шестидесяти… Хотя, впрочем, меньше. 
- Вы кто? – наконец спросил Гавриш. 
В лике бомжа что-то блеснуло.
 Да и он не переставал изучать хозяина.
Бомж, выйдя полностью из-за угла, ответил:
- Я? Я - твой гость.