Моран дивий. Реноста

Размер шрифта: - +

21

Внизу, под ногами наших коней, раскинулась Чёрная Спона. Великая яруга, поросшая по склонам мрачным ельником, была последним препятствием на пути к Сторожевым холмам. Мне ране рассказывали о ней люди перехожие – красно и образно, а всё же, увидев собственными глазами, не могла не поразиться неожиданностью её громады, мощной, подавляющей величественностью. Ущелье Споны было таким глубоким, а устье столь широко, что лес на дне её с высокого яру мнился чёрной овчиной, слегка подёрнутой сединой перистого тумана. Дорога уходила вниз, в ельник, скорёхонько пропадая из виду.

Каких только басен зловещих да леденящих кровь былей не баяли о Споне странники. А и Вратка в своих сказках, бывалыча, нет-нет да и поминала яругу недобрым словом, да всё не Чёрной величала её, а Истоловой.

Но другого пути, нежели как чрез неё, не было никогда: на полуночь она тянулась до самого Студенца, на полдень – до Ветлуги. Не обойдёшь, не объедешь. Вот и бросались путники в чёрный ельник, словно в омут – была не была. Бывало, что и не бывала. Пребудет ли ныне нам? Али нас убудет?..

- Здеся,- молвил нежданно нарисовавшийся у сотникового стремени Гвидель.

Гнедой жеребец прядал ушами подле морды моего мерина, пофыркивал на кровожадную мошкару. Сотник, прищурившись, оглядывал Великую Спону. И она замерла, прислушиваясь, вглядываясь в нас. Признает ли? Пропустит?..

- Твой коллега, когда пятки ему жарили, другое место указывал.

Гвидель закашлялся, погонял мокрость во рту да и харьканул с яру смачно. Стоящих рядом кметей перекосило. Путята чуть удержался, дабы не приложить охальника кулаком по темечку: это ж надо додуматься – так явно неуважить силу, от благоволения коей зависела жизнь каждого из нас!

Безногий лишь плечьми пожал:

- Али сам не видишь, что место сие наиболе подходяще? Где ещё засады и устраивать с наименьшим уроном для себя и с наибольшим для врага?

- Сулемское войско здесь объединённую армию дубрежей и сили сдерживало, пока народ отходил, - подал голос Миро. Он ещё не оправился от Сванова удара, берёг руку, подвешенную на перевязи. Но уже сидел в седле, бледный нездоровой костяной бледностью, с тенью под глазами. – Долго. Бают, пару лун держали здесь оборону, не мене…

Я отвела глаза от его ссутулившейся спины. Не стоит мне глядеть на него. Дабы не будить непрошенной острой жалости, запамятав нанесённую мне обиду.

Ах, Миро, мучает тебя рана твоя зело, хоть и заживает, врачуемая Вежицей. А пуще, видать, мучает ощущение беспомощности нынешней, бесполезности в бою, который, видать, не за горами ужо. Как помочь тебе, воин? Можно было бы – взяла бы на себя твою боль, авось заглушили бы мучения плоти муку совести моей…

Миро зацепился случайно за мой взгляд, глаза его отразили удивление, губы дрогнули слегка, словно собираясь что-то сказать. Но передумали. Он отвернулся на подъехавшего кметя, заговорил с ним.

- Межамир, - сотник оглянулся поверх моей головы, - вели своей дружине вздеть байданы. Княжну и Белаву – в возок. Буян, отправь дозор на сотню шагов вперёд, боле не удаляться.

В крытом возке, убранном деревянными щитами для защиты от стрел, было душно и тряско. Обоз под гору полз медленно, осторожно. В особо опасных местах лошадей останавливали, заклинивая колёса. До дна яруги мы добрались токмо к вечеру. С Белавой всё это время вынужденного заточения разговаривали мало. Считала ли она меня виновной в том, что принуждена так страшно рисковать, подставляться под татевы стрелы? Злилась ли на сотника, обманувшего её надежды? Может, просто усталость тяжкой дороги давила на балОванную родом нежечку? Не ведаю того. А спросить не решаюсь.

Обшарив местность на сотню перестрелов окрест да озаботившись усиленными дозорами, Межамир велел становиться на ночевую.

 

На дне Споны, под сенью чёрных елей воздух веял погребной сыростью и стылостью. Тёплый ветер просыпающейся весны гулял по верху, не спускаясь в неприветливое ущелье. Кое-где лежали не стаявшие клочья грязного снега. Я натянула давно спрятанные рукавицы на озябшие пальцы, запахнула плотнее кожушок, уткнувшись покрасневшим носом в высокий ворот.

- Ты как будто похудела за последние дни. Осунулась словно…

Сотник сидел напротив, бдительно стерегущий, словно пёс пастуший. Всегда рядом. Но, в то же время, всегда ужасно далёкий – порой я даже забывала о его присутствии, настолько оно не ощущалось.

Он прижал к груди ковригу ржаного хлеба, ловко отделил ножом добрый ломоть. Натёр чесноком, переложил розовым салом, очистив его от обильной соли, протянул мне.

- Подкрепись перед вечерей, пока вовсе не растаяла.

Я приняла угощение и вгрызлась зубами в черствеющий хлеб.

- Что с тобой, княжна? О чём тужишь? Какие думы тело твоё гложут?

Я поспешно откусила кусок поболе, с трудом ворочая его во рту – как тут ответишь?

Сотник усмехнулся:

- Неужто по девке той блаженной скорбишь досель? С чего бы? Чай, не родня она тебе, не ближница… Может, другое что тревожит?

- Тревожит, - буркнула, жуя. – Имя твоё непривычное. Перемское что ль?



Анна Осьмак

Отредактировано: 27.03.2020

Добавить в библиотеку


Пожаловаться