Моран дивий. Реноста

Размер шрифта: - +

26

Жертвенный обряд во имя сущего дубрежи переиначили в потешные бои. Помахав мечами да секирами, потешив народ удалью молодецкой, не уронив при том и капли крови на сухую, умятую землю ристалища, поединщики присоединились к прочим, готовящим Варуновы костры и заводящим пляски хороводные.

Я была ошарашена. Межамир задумчив. Держена бросала быстрые взгляды на толпу окрест холма, на сидящих рядом, проходящих близко – и часто останавливала глаза на сотнике. Тот беседовал с княжичем дубрежским – не тем, что встречал нас давеча, а молодшим, Кресвенем прозываемым. Невысокий, тщедушный юноша с редким пухом на болезненном, некрасивом лице, внимательно слушал собеседника, иногда улыбался рассеянно, иногда отвечал что-то, просвёркивая длинными порчеными зубами…

«Вот и семью Прилута навки стороной не обошли», - подумала я отстранённо.

Княжич заметил мой взгляд. Благо плачея на мне теперь представляла собой легкую серебристую сетку, коя не скрывала ни обличья моего от глаз любопытствующих, ни окружающих от меня. Дубрежский дар. Мне и наряды поднесли к празднику по здешнему заведённому образцу: шелковые рубахи в пол, отороченные браным шитьём, кафтан безрукавный скарлатный с широкой проймой, обшитой тонкими полосками меха, бусы жемчужные в семь рядов, колты раззолоченные к венцу высокому, богатому.

Перебрала я красу сию сказочную, погладила ладонью прохладный шёлк, приложила гордый венец к конопатому лицу свому, да и отодвинула подарки в сторону. Не смогу я. Не получится мне быть среди пав дубрежских, шелково-жемчуговых, равной им лебедью белой. Токмо пугалом огородным в нарядах сих я себя представляла.

Потому достала свою полотняную рубаху с праздничной вышивкой, понёву новую подвязала да закрепила на голове непутёвой тонким серебряным обручем едино принятую плачею ввиду удобства её несомненного.

- Али брезгуешь дарами гостерадными, княжна? – спросил старший Прилутович, окинув меня неприветливым взором.

Вот же вырыпень окаянный! И без его презрительного внимания неуютно мне среди людей чужих, спесивых, важных, среди громады и величия дубрежского. Прошмыгнуть бы мимо глаз их насмешливых, спрятаться за спинами охраны, да кметей своих, да Межамира – авось, не заметили бы…

- Не привычна я, княжич, к одёже сей, - промямлила, краснея, - сулемский свычай мне ближе.

Сестрица его Милана только фыркнула на слова этакие. Оно-то и понятно: перемские шелковые рубахи носили дубрежи повсеместно и уж давно не вспонимали о сакральной одёже, завещанной от предков. Женщину в понёве можно было встретить ныне лишь в дальних селищах, а уж в кике я даже там ни одну не заметила – все подвязывали головы намиткой и кос по замужеству не обрезали. Могу представить, каким дремучим дикарём казалась я в сравнении с разряженными яркими жёнами и девами дубрежскими, посреди высоких расписных залов и горниц княжьего терема с большими слюдяными, а кой-где даже стеклянными окнами.

Я мельком поглядывала на юную Милану, так гордо задирающую подбородок, чтобы даже незнакомцам было ясно – чья пред ними дочь. Она и вправду, как верно приметила давеча Держена, рассматривала сулемов, словно звериков скомороховых, обученных штукам уморительным. И словно ждала всякий час кувырка забавного али пляски на круглом полене под дудочку. И так уж явно старалась показать своё отношение к прибывшим, так нарочито, что только что не кричала на каждом углу о превосходстве своём над глупыми дикими болотниками. Кажись, были бы на нашем месте гучи, и то больше вежества в княжне встретили.

По улыбкам и переглядам окружающих я поняла, что многие это её презрение вполне разделяют, токмо ведут себя сдержанней.

 

Ох, щур, тошнёхонько мне здесь… Ох, пожалей родуню свою, что покинуть тебя вознамерилась. Пожалей и прости…

 

Хотя не мне одной зябко. Должно, всем сулемам неуютно посреди кичливого превосходства и презрения вчерашнего врага. Я видела, как кмети, - не всегда, правда, успешно, - прятали растерянные взгляды под нахмуренными бровьми, а готовые сорваться с губ грубые отповеди на двусмысленные насмешки – за плотно сжатыми зубами.

Токмо Белаве было в Дубреже радостно! Ибо на красу, подобную ейной, не посмотришь сверху вниз, как не старайся. Краса такая жжёт огнём, завораживает, одним взглядом или лёгкой полуулыбкой румяных губ разбивает вдребезги самое ледяное высокомерие, обескураживает самую наглую спесь. Особливо у мужей…

Белава не постеснялась надеть дарёное платье и смотрелась в нём сказочной девой, ослепительным неземным видением, почтившим людей сладостью своего присутствия. Но, сохраняя внешнее достоинство, она сама настолько погрузилась в восхищения и славословия, что и думать о сопровождении своей княжны забыла. Увидела я её только ввечеру, на празднике, уже после позорных дубрежских ристалищ. Раскрасневшаяся, запыхавшаяся от хороводов и игрищ, с блестящими глазами, она легко взбежала на княжий холм с маленькой берестянкой черники в руках.

- Рыся! – пропела мне в ухо подружанька. – Ох и лепо же мне, ох и весело! Ай да Дубреж! Ай да славный град! Как же рада я, что уговорила сотника взять меня с вами! Вот где жизнь-то! Ты заметила, как смотрел на меня старший княжич - Рослав Прилутич? Чуть не съел глазами… Можа, и через костёр сегодня поведёт? – она счастливо и беспечно рассмеялась.



Анна Осьмак

Отредактировано: 27.03.2020

Добавить в библиотеку


Пожаловаться