Моран дивий. Реноста

Размер шрифта: - +

39

* * *

 

С утра, созвав народ вечевым колоколом на лобное место, пред княжьими воротами торжественно установили Моранов дар – кумир Реносты.

Тот самый, последний, спрятанный от людского любопытства в дебрях лесных.

Вырезанная из дерева, давно поседевшего, каменной твёрдости и крепости, идолица стояла на приволочённом ради того валуне, укутанная в искусно заложенные неведомым мастером складки покрывал. На плечах, голове, у колена, запястья едва угадываемой женской фигуры были вырезаны маленькие летеницы, удерживающие покров. Представляли они, видать, милосердную Лжу, укрывающую от людей жуткий лик Истины.

Народ недоумённо молчал, наблюдая, как жрец Сурожи приносит кумиру встречные требы. Опосля разошлись, переговариваясь осторожно о странном подарке – к добру, к худу ли он? Для чего привезён именно сейчас и именно в Зборуч? Для чего извлечён из чрева Морана забытый, страшный, нежеланный?

Нешто грядёт чего?..

 

* * *

 

Обряд свадебный и день, в который состоялся он, я почти не помню. Плавал пред очами туман, звуки и слова доносились гулко и глухо, словно сквозь воду. Колени тяжёлых, будто цепами скованных ног подгибались и дрожали. Я шаг за шагом продвигалась к судьбе своей, словно в обоянном сне, от коего нет сил пробудиться…

Помню токмо – было пасмурно, ветрено, непогоже. И много народу. Почитай, весь Зборуч собрался. Были суранские князья – родичи Радимовы. Было насупленное лицо Межамира, саркастически кривившееся – Кресвеня, бесстрастное – сотника, равнодушное – жениха мово.

Когда вёл он меня по рассыпанной рябине к капищу; когда мы обходили краду; когда, у алтаря Сурожи, надрезал он наши ладони, и горячая руда бежала из порезов в мёд подношения; когда связывали нам запястья брачным рушником – всё это время казалось мне, что отнимет он сейчас руку свою, развернётся и уйдёт, оставив меня с позором моим.

Может, об этом позоре Вежица предупреждала?..

Но он не ушёл. Даже не получив благословения Сурожи.

Мы простояли достаточно долго, ожидая знака её. Не дождавшись, князь сдёрнул с меня плачею и, скомкав, швырнул в краду. Ткань вспыхнула, и побледневший жрец, помешкав, вылил к ногам идола мёд.

Обескураженные нечредимостью происходящего, девки неуверенно, вразнобой затянули величальную.

«Прости, государыня Сурожь, - трепыхалось в голове моей испуганно. – Смилуйся над ослушанием нашим, не затаи зла, не осуди, не покарай!..»

Мне было холодно. И страшно.

 

Холод тот я и на пиру отогреть не смогла. Кусок в горло не лез, мёд горчил, тяжёлый княгинин венец над убранными под намитку косами сдавливал голову пыточным обручем.

Князь не сказал мне за весь день ни слова, даже не взглянул. Сидя подле, он молча наливался крепким вином, ничуть, казалось, не хмелея. Только взгляд его всё боле тяжелел. Мора его уехала ещё накануне, успела лишь ночь переночевать. Чего являлась? Смуту в душе полюбовника посеять?..

Зборучские жёны увели меня рано. Ими уж было приготовлено ложе в житнице, на мешках с посевным зерном. У полян считается, что первое брачное воссоединение супругов, освящённое Сурожью, дарует семенам тем плодородие. А коли молодая жена понесёт с той ночи, так и вовсе ладно – быть племени со знатным урожаем. Каждый потом сремится зачерпнуть себе с тех мешков хоть по горсточке…

Мешки были устелены перинами и мохнатыми шкурами, земляные полы засыпаны свежей соломой. В углу горела лучина, роняя угольки в корытце с водой.

Меня раздели, обрядив в шелковую рубашку, уложили под одеяла. Я тряслась под ними, как собачий хвост. То, видать, от холода осеннего. В житнице-то нечего протопить – ни печи, ни очага. Но так заведено.

«Тем жарче будут объятия молодых!» - улыбались обычно свахи, снаряжая зябнущих невест.

 

Князя всё не было. Уж и лучина прогорела. Стало темно – хоть глаз выколи. Я поморгала, пожмурилась, привыкая к потёмкам, и увидела несмелые, ясные лунные лучи, падающие чрез узкие окна под крышей.

«Хоть бы он не пришёл, - шептали прыгающие губы. – Хоть бы не пришёл…»

Свет густел, становился объёмней и ярче. Где-то далеко гудел праздничный Зборуч. Где-то далеко плескала сонная Ветлуга, несущая воды свои на север, в Суломань. Где-то далеко остались родичи мои, дом мой, пращурова забота…

«Макона луноликая, помоги! Запутай путь его к дверям моим…»

«У меня, у меня попроси, Рысюшка, - прошелестела в голове Сунежа вездесущая. – Сделаю для тебя чего только пожелаешь».

Я застонала, обхватив голову руками.

«Напои Радима из чарки серебряной, что у ложа поставлена. Чудное в ней питие, насылающее сон смертный. Не станешь ему женой тогда… И в умысле тебя никто не заподозрит…»



Анна Осьмак

Отредактировано: 27.03.2020

Добавить в библиотеку


Пожаловаться