Моран дивий. Реноста

Размер шрифта: - +

57

*   *  *

 

Я не ушла в Суломань на следующий день. Не ушла и через неделю. Пришлось задержаться, упокаивая Вежицу.

Старуха угасала, с каждый днём становясь всё более чуждой миру сущему, с каждым днём всё более удаляясь от него и от меня.

- Прости, бабушка, - прошептала я как-то ночью, поднося ей питьё.

Казалось, все спали: и Тимофей на дальней лавке, и Радим с Лесей на полатях, и кошка Хытря в ногах умирающей хозяйки… Потрескивала горячим жаром печь, кою мы топили теперь лишь по ночам, опасаясь быть обнаруженными по печному дыму возможными поисковиками из Зборуча.

Красные всполохи сквозь дырявую заслонку метались по закопченным стенам, по лицу моры, оживляя его, румяня, тормоша. Она подняла тяжёлые веки, посмотрела взором осмысленным, не отрешённым, как всё чаще ныне, шевельнула слабой рукой.

- Ничего, ясонька моя, ничего, - прошелестела едва слышно.

Ближе к утру меня сменяла Леся. Она молча подходила к лежанке, я, прихватив тулуп, молча отправлялась спать. Мы мало разговаривали – лишь по необходимости. Мыслю, забыть она не могла мне свадьбы моей с Радимом. Хотя, должно, разумом-то понимала, что вины моей в том нет, и что на рачимого её я ныне не зарюсь. Но сердце переубедить сложно, у него свой взор  - животный, первобытный, нутряной…

Мужики сбегали из дома, пропитанного болезнью и ожидаемой смертью, с рассветом и возвращались по темну. С охотничьей добычей, дровами и морозным воздухом. Леся тоже ускользала в лес по своим мориным делам ближе к полудню, когда я поднималась с лавки после беспокойного, тяжкого сна.

После одной из своих отлучек, она принесла весть о Михрютиной доле: сказала, глядя на меня с осуждением и неприязнью, что сулема казнили давеча на площади Зборуча. Тело бросили собакам. По велению княгини, по решению вечевому.

Ещё одним камнем на плечах моих больше стало – тянут, гнут к земле, вздохнуть не дают. Сколько ж их будет? Сколько поднять смогу?.. 

Одинокие сумрачные дни наедине с умирающей, тишина ночных бдений среди сонного дыхания чужих, равнодушных ко мне людей, с коими так причудливо связала меня судьба – почти целая луна этой странной жизни истомила, измучила душу мою. Казалось в этом полусонном существовании порой, что это не Вежица - это я лежу на одре смерти, зависнув в серости межмирья, в остановившемся времени, не в силах разрешиться от непонятной, тягостной, опостылевшей жизни.

В одну из метелей лютня Вежеца, наконец, отошла. В этот день мне спалось на удивление спокойно и крепко. Будто старая мора забрала с собой гнетущую меня чёрную тоску.

Обрядив жёлтое, высохшее тело, мы вышли с Лесей за тын, по проторенной тропке к Морану. Долго и бездумно пялились на то, как мужики долбят мёрзлую землю под неглубокую могилу.

- Не пойму, - ворчал Радим, - чем не чредимо огненное погребение? А, Лесь? Может, передумаешь?

Та качала головой:

- Так положено. Необходимо замкнуть круг энергий для будущего возрождения… Мору – Морану.

Тим отшвырнул заступ, утёр с лица пот вперемешку с тающими на разгорячённой коже снежинками:

- Моран мёртв! Забудь уже всё это, хватит! Ты теперь свободна, можешь вернуться домой вместе с нами. Тебя здесь ничего не держит. Так ведь, Димыч? – он поддел лопатой нарубленные мёрзлые комья. – Попробуем уйти через Моран Воротнинский или Словутный.

- А если и там уже Ворота закрылись? – не поднимая головы буркнул бывший князь.

- Надо будет – до земель Ведуса дойдём. Или у тебя есть другие предложения?

Они остановились оба, вперившись друг в друга взглядом. И дружеским тот взгляд я бы не назвала.

Леся развернулась и пошла к избушке. Ветер трепал выбившиеся из-под шапки льняные пряди.

 

Тело моры мы вынесли на одеяле вчетвером. Крепко держа его за углы, опустили осторожно в неглубокую – по колено, не боле – могилу. Я уж, было, хотела накинуть свой угол на умершую, но Леся перехватила его из моих рук. Она расправила одеяло по краям ямы и, замерев, уставилась выжидательно на высохшую оболочку, в коей когда-то жила Вежица.

Мне смотреть на неё совсем не хотелось. Оглушительная пустота смерти отталкивает, заставляет отводить глаза даже от некогда родных и любимых лиц. Тем паче, лица эти так же мало походят на прежние, живые, как, чаю, деревянные кумиры в полянских капищах на олицетворяемую ими божественную суть.

Я остановила взгляд на фигуре Тима, задержалась на лице его, повёрнутом в сторону степи. Скучающая отрешённость. О чём он сожалеет? К чему стремится? Скорее оказаться дома, в мире своём? Где он никогда не вспомнит обо мне. Даже, мыслю, не оглянется, как уходить станет – так безразлична я ему.

Вздохнув, я отвела глаза и посмотрела на своего венчанного пред Сурожью и людьми мужа. Его красивое лицо, склонённое над могилой, казалось, обуревали мысли, далёкие от скорби по умершей. Видно, не отпускали бывшего князя думы и сомнения по дальнейшему пути его – что теперь? куда теперь? с кем? Губы его кривились. Я вспомнила их вблизи лица своего, горячий дух сивухи и тяжесть тела… Кровь ударила мне в голову жарко, стыд скрутил живот и заставил скрипнуть зубами в мучительной, брезгливой неприязни…



Анна Осьмак

Отредактировано: 27.03.2020

Добавить в библиотеку


Пожаловаться