На краю пропасти

Глава 2. Оборотень.

— Яр, смотри, какой подарок нам сегодня сделала погода! — Николай Павлович отошел от узкой бойницы, пропуская юношу поближе. — Со времен Большого Трындеца ничего подобного не видел . А красиво-то как! Как лучик надежды, знак свыше какой...

Но Ярос уже не слушал старшего товарища, который то ли в шутку, то ли всерьез, всегда называл Великую Катастрофу «Большим Трындецом». Юношу целиком и полностью поглотило небывалое в его жизни зрелище. Что и говорить, ради такого случая Яр высунул бы голову как можно дальше за крепостную стену, но она была слишком толстой — в узкую бойницу не высунуться. Благо, что откос окна давал вполне приличный обзор местности, а каждая бойница дополняла часть угла обстрела другой, поэтому из северной башни, где сейчас им предстояло провести ночное дежурство, открывался неплохой панорамный вид. Это было удобно и для контроля за прилегающими территориями и для обороны. Четыре башни вполне справлялись с защитой жилого периметра в сотни метров, обнесённого мощной крепостной стеной.

Сердце юноши сжалось в груди, а после быстро-быстро заколотилось от волнения, когда чуть дальше к северу он увидел луч света, скользнувший из-за тяжелых туч, мрачно плывущих над землей. Так вот ты какой... Парень никогда не видел светила. Он родился на два года позже Катастрофы и вырос под серым, озаряемым молниями небом, ничего, кроме тоски, в души людей не вселяющим. И он никогда не представлял, какое оно — солнце — хотя неоднократно слышал от старших о его невероятных возможностях. Оно и греет, и светит, и ласкает, и сжигает, и дает жизнь всему сущему... Хотя, если подумать, то и без его двадцатилетнего присутствия жизнь вокруг все еще не исчезла. Но дело не в этом. А в том, что луч, скользнувший из-за туч на краткий миг и разукрасивший в яркие цвета небольшой кусок земли, произвел на юношу настолько неизгладимое впечатление, что даже голос старшего соратника не мог отвлечь его от открывшегося пейзажа.

— Слышь, парень, ты чего? — Когда тяжелая ладонь друга мягко легла на его плечо, Ярос вдруг осознал, что схватился за почти тысячелетний камень кромки окна с такой силой, что подушечки пальцев побелели. Он не мог понять, что его так взволновало в увиденном. Просто одиночество внезапно тяжелым одеялом накрыло юношу. Матери он никогда не знал, отец ушел два года назад на охоту, но так и не вернулся, оставив непохожего на всех Яроса совершенно одного. И возможно, одиночество не ощущалось бы так тяжело, если бы не окружающие люди, которые из-за его внешних особенностей невзлюбили парня. А исчезновение отца словно развязало им руки, дав возможность не скрывать своего отношения. И этот единичный лучик был чем-то сродни ему, изгою, нелюбимому окружающими, но без какой-либо возможности избавиться от них, вырваться и уйти. «Словно луч, скованный тучами».

— Успокойся. Вон Ивану тоже глянуть хочется.

Ярос отошел, а Выдренков подсадил десятилетнего сына к окну, но похоже, чудесное явление сошло на нет, так как Ванька разочарованно протянул:

— Ну и где этот ваш знак свыше искать? На грядках нету... — Похоже он имел ввиду картофельные грядки, что начинались сразу же за крепостной стеной и уже были убраны под зиму. Палыч тоже выглянул в бойницу и быстро забормотал, успокаивая мальчишку.

— Прошло... Ну, ничего, какие твои годы? Увидишь еще. И лучик, и солнце, и ясную погоду, когда не надо прятаться от дождя или снега. Ну, а теперь шуруй домой, а то мамка твоя наедет потом.

— Ну, дядя Коля! — Затянул пацан свою излюбленную песню. — Ну можно еще чуть-чуть с вами побыть? Тут так интересно. Да и сказку обещали. Я потом быстро-быстро до дома добегу. Правда-правда. Ну, дядь Коль!

— Хорошо! — неохотно сдался сорокалетний мужчина, поправляя на себе теплую шапку и сдвигая на лоб пацаненка такую же. — Только чтобы, как стемнеет, прямо бегом-бегом!

— Да, дядь Коль! — запрыгал Ванька на месте.

— Тогда двигайся ближе к костру, начну рассказ, а то до темноты времени в обрез. — Ванька схватил у стены мешок, набитый соломой, и подтянул его ближе к чугунному широкому тазу, в котором, потрескивая, горел небольшой костерок, затем радостно уставился на Николая Павловича, который потянулся за своим мешком.

Ярос в свою очередь вновь подошел к бойнице и принялся разглядывать окружающий Юрьев серый мир.

Картофельные грядки под самыми стенами, чуть дальше пустую вырубку на краю леса, и холмы, тут и там поросшие редкими лесками и тянущиеся к горизонту, где они сливались с таким же серым небом. Кое-где из-за вершин холмов выглядывали крыши разрушающихся от времени и непогоды деревенек. Покинутого города с этой стороны не видно. Смотрящие пугающими зевами окон кирпичные и бетонные дома можно было увидеть с других башен Юрьева, но зато в этой — северной — было спокойней. В поле любую тварь видно издалека, не то, что в подступивших очень близко брошенных домах. Благо старый город отделялся от крепости высокой насыпью, под которой еще столетия назад люди прорыли себе разветвленную сеть коридоров и кладовых, где сейчас и обитала большая часть населения. Стены же высотой около четырех метров и возрастом почти восемь веков оберегали выживших от опасных тварей, иногда совершавших набеги на Юрьев. Внутри города, кроме нескольких хорошо сохранившихся храмов, жители еще во времена Великой Смуты, когда также боролись за жизнь и ресурсы с себе подобными, возвели много различных построек. И теперь около тысячи человек могли спокойно сосуществовать вместе, помогать друг другу, растить детей и обороняться совместными усилиями, как от тварей, так и людей, дерзнувших покуситься на столь лакомый кусочек, как бывший Михайло-Архангельский мужской монастырь, обнесенный толстыми стенами и заложенный еще в средние века при Юрии Долгоруком.



Юрий Харитонов

Отредактировано: 15.11.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться