На ту сторону по проводам

Размер шрифта: - +

Очень смертные грехи

Переезд

Нью-Йорк был домом для множества самых разных людей — таксистов, адвокатов, художников, продавцов хот-догов, актёров, мастеров по айкидо. Пришельцев. Супергероев. Ангелов и демонов. Лепреконов. Говорят, даже единорогов — Центральный Парк куда больше, чем кажется. Потому здание, владельцем которого была одна не то чтобы приятная русская эмигрантка, идеально вписалось бы на одну из улиц Бронкса. Или Бруклина. Или какого-нибудь незаметного кусочка Манхеттена.


Но так вышло, что дом этот стоял на Сосновой Улице крохотного городка с непримечательным названием. Такие частенько носят имена чужих столиц или природных явлений, вроде Каира, Петербурга или Апокалипсиса. Не столь важно, как назывался этот город — он стоял приблизительно в середине нигде. Если ехать по трассе 60 с востока на запад, конечно.


Доул переехал в дом на Сосновой улице в среду — подгадал специально, чтобы взять отгул на работе посреди недели. Работал он в компании, занимающейся бумагой, и это всё, что можно было говорить Доулу вне стен учреждения. Иногда он добавлял в её описание такие эпитеты как «скучная» или «бессознательная», но существительные — и уж тем более глаголы — не трогал.

Мисс Романова стояла на крыльце и флегматично наблюдала, как Доул пытается дотащить до своего нового жилья чемоданчик на колёсиках. По дороге один из них отвалился и исчез в канализации, потому Доул пыхтел и прочерчивал на асфальте тонкие полосы от колёсного крепления.

— Аки, золотце, иди помоги мистеру Доулу с багажом!

Голос мисс Романовой провалился в коридор, и в ответ на него тут же прилетел громкий отказ — протяжное «Нееееее» из глубин дома.

— Лентяйка, — хмыкнула домоправительница и затянулась папиросой.

Доул изучал русский язык целый год в одном из университетов, который успешно бросил. Этого было достаточно, чтобы здороваться, изредка показывать туристам дорогу и щегольнуть перед студентами-филологами, помешанным на Достоевском; но недостаточно, чтобы понять, является ли «щётка для уборки» ругательством, и если да, то насколько тяжким.
Романова была женщиной неопределённого возраста, которая обладала аж двумя суперспособностями: суровым взглядом, который человек обычно интерпретировал так, как ей было выгодно, и фамилией. Её до сих пор спрашивали, не царской ли она крови, на что она обычно загадочно улыбалась и просила ещё стаканчик за чужой счёт.

Доул царской ошибки не совершил — вместо этого поздоровался и молча проследовал за Романовой к двери своей комнаты.

Его должны были насторожить парочка приоткрывшихся дверей — соседям было любопытно посмотреть на новенького, но никто в тот день не пришёл с ним знакомиться. Кроме Вифании, но она, как выяснилось позже, иначе просто не могла. Подозрительным бы могли показаться и звуки, которые не давали ему нормально спать до утра — казалось, что через пару комнат от него кто-то устроил оргию, не меньше. А самым очевидным красным флагом должна была стать квартплата. Но Доул не насторожился, не пошёл жаловаться и стучать в чужие двери. И даже не съехал после вечера пятницы, когда узнал о своих соседях то, чего никто не хотел бы знать.

Доулу уже полтора года было в разной степени плевать на происходящее вокруг. Живущие в богом забытом городе смертные грехи — в человеческих телах, озлобленные и уставшие, всё как полагается для подобного сюжета — никак не поколебали доуловское безразличие. По крайней мере поначалу.


 

Чревоугодие

Однажды утром Доула разбудил потрясающий запах мяса и специй.
После знакомства с Марги Доул пытался загнать своё стереотипное мышление куда-то подальше, но сделать это было трудно.

Марги был едва ли не самым тихим жителем дома на Сосновой улице и одним из самых объёмных людей, что Доул встречал в своей жизни. Не то чтобы Марги нужен был кран — передвигался он на своих двоих, да ещё и довольно шустро для своей комплекции. И, конечно, дразнящий запах рёбрышек в каком-то странном соусе («Слёзы вдов!» — радостно возвещал Мардж), карри, фаршированного гуся — это всё был Марги. Он готовил так, что хотелось плакать от удовольствия. Что Доул и сделал, впервые попробовав его оленину.

Улыбка Марги, которой он одаривал каждого, что наслаждался его готовкой, пугала. Она была дружелюбной и довольной, но одновременно с тем какой-то хищной.

Объяснялось это довольно просто, если брать во внимание байку о смертных грехах, и ещё проще сотней других способов — от серийного маньяка, фарширующего жертву, до маниакального проявления заботы.

— Поправляйся, — говорил с улыбкой Мардж, подкладывая Доулу ещё шоколадного пудинга. — Как-то ты жутко исхудал в последнее время.

Тут Марги был прав. Доул и сам это заметил, связал со стрессом на работе, а потом забил.
Конечно, это был не просто рабочий стресс, а что-то более въедливое и глубинное. То, что оладушки Марги ненадолго отваживали от Доула: бездну внутри заполняли пирог с голубикой, вифлеемские вафли («Древний, проверенный рецепт!») и мясная подливка.

И Доул отплачивал Марги мелкими вещицами вроде фарфоровой статуэтки Ганеши из антикварного на Центральной улице, сертификатом на скидку в бакалее или новой колодой карт.
— Мы с Голодом играем каждые выходные в доме престарелых за городом. На раздевание.
Глупо было переспрашивать, но Доул всё равно это сделал.
Марги улыбнулся — кажется, ещё более хищно, чем обычно — и сказал:
— Со всадником, конечно. Они сейчас почти совсем перестали путешествовать, знаешь ли.

И если бы Марги не предложил съездить с ним в гости к этому всаднику — с «конём белым» — то Доул бы ещё долго время не верил в то, на что люди предпочитают закрывать глаза. Что вообще делать Всадникам Апокалипсиса на среднем западе? Оказалось, играть в карты и проигрывать неурожаи в странах третьего мира. Хотя насчёт последнего (Доул был уверен почти на 80 процентов) они шутили.



Катрина Кейнс

Отредактировано: 06.07.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться