На высоте шестого этажа

Часть I. Глава тринадцатая

      Несколько раз за день Вера выходила на балкон покурить, и в последний из разов Егор даже слышал, как она звала его. Или ему так показалось. Сквозь хмельное марево трудно было понять, что происходит на самом деле, а что — плод воображения.
      Михалыч был, конечно, прав, и с такого перепоя утро не оказалось добрым ни в чем. Как и весь остальной день, в общем-то. Впрочем, Егор ведь знал: так оно и будет. И что непременно придется опохмеляться, чтобы после всех возлияний прошлого вечера и ночи хоть как-то прийти в себя, он тоже знал. И даже то, что опохмел плавно перейдет в очередную пьянку — на сей раз в одиночку — тоже было предсказуемо.
      Сейчас он курил, делая долгие затяжки и периодически попивая водку из кружки, стоящей у монитора — возиться с вечным наливанием в стопки не было никакого желания. Если поддерживать то состояние опьянения, в котором происходящее переставало окрашиваться такими болезненными красками, переставало изводить чувство вины и назойливые мысли, что в какой-то момент Егор еще мог остановиться (но почему-то этого не сделал), но при этом не упиваться совсем уж в стельку, то вполне неплохо получалось работать. Иной раз по такому делу отлично ложилось нечто монотонное, вроде той же обработки фотографий. А бывало, напротив, тянуло на креатив, будто открывался некий недоступный ранее источник творчества. Нужно было лишь помнить о главном принципе: не браться по пьяни ни за какое сложное, ответственное дело — непременно напортачишь.
      Сейчас, похоже, был второй случай — иллюстрации для Сазоновой рисовались ударными, почти фантастическими темпами. Да еще и с пьяного глазу казались невероятно качественно и изящно исполненными. На деле это, конечно, было не так, и уже наутро Егор в этом убедился. Впрочем, правок, чтобы довести до ума, требовалось немного, но руки тряслись так, что не стоило и браться за перо планшета. Да еще здорово мутило.
      Кажется, накануне Егор все-таки перебрал и порог опьянения, в котором адекватность еще сохранялась, благополучно перескочил. Хотя, почему кажется? То, что как и когда завалился спать, он не помнил, говорило само за себя.
      Егор закурил, стараясь лишний раз не шевелить и без того раскалывавшейся головой. Права была мать в своем отношении к алкоголю. «Стоит лишь начать, — говорила она, — и уже не остановишься. Ты даже не заметишь, как станешь пить чаще и больше, а потом сопьешься совсем. Все алкоголики начинали с малого, а заканчивали одинаково!» Сама она не пила. Ну, разве что пару бокалов шампанского на Новый год. И Егору не разрешала. Хотя, встречаясь со Светой, порой было трудно соблюдать этот запрет. В ее семье считалось не зазорным открыть бутылку вина на праздник или в вечер выходного дня, да и сама Света, когда бывала в компаниях друзей, могла выпить, хотя и не сказать, что много. Если она брала Егора с собой, он вечно чувствовал себя не в своей тарелке, помимо прочего, еще и из-за алкоголя. Отказываться было неудобно, да и как бы он это объяснил? Нет, он знавал нескольких парней и девчонок, которые не пили вообще, по каким-то своим принципиальным соображениям и прямо заявляли об этом. Но у него так никогда не получалось. Да и Света вечно подначивала, мол, он же взрослый человек, а все боится не угодить матери. Боялся, впрочем не зря — дома при малейшем подозрении на известный запах его ждали нагоняи и муторные лекции об алкоголизме.
      С Михалычем Егор познакомился вскоре после смерти матери. После очередного проступка жена лишила его денег, и он пустился в очередную авантюру — звонил в двери всем соседям по двору подряд и просил денег — взаймы или в обмен на какие-нибудь услуги — уж кто бы на что согласился. Несолоно хлебавши он добрался до квартиры Егора. Димка в то время проведывал его в неделю по нескольку раз, но чего-то из продуктов не хватало. Егор рассудил тогда, что стоимость бутылки водки в качестве оплаты за услуги курьера — не так и много. Так он, по крайней мере, сказал себе в тот момент. Хотя позже, конечно, признал, что дело было вовсе не в каких-то дурацких продуктах, без которых он бы спокойно сумел прожить до следующего Димкиного визита. Просто болтливый и веселый Михалыч смог хоть ненадолго развеять тоску по матери и накрывшее с головой одиночество, к которому первое время никак не выходило привыкнуть.
      Михалыч принес из магазина все, что было нужно, и остался. Водку они, конечно, распили вместе. На тот момент Егор еще не видел в пьянке ничего, кроме некоего ритуала, который требовалось соблюсти, чтобы поддержать компанию. Но под Михалычевы байки да с непривычки к алкоголю его и самого довольно быстро понесло на откровения — чужому, почти незнакомому человеку — о том, чего он не говорил даже Димке, которого столько лет знал. Даже больше — о том, что он раньше не мог сформулировать и в чем не хотел себе признаваться.
      С тех пор Михалыч стал захаживать в гости при случае — не без бутылки, само собой. Выпивка оказалась отличным средством — и душу облегчить, и забыться. А Михалыч — отличным собеседником, готовым выслушать все то, на что Димка обычно закатывал глаза и просил не распускать нюни и собраться.
      Но мать, конечно, все говорила правильно: стоило только начать… Егор еще смутно припоминал, в какой момент пристрастился выпивать в одиночку. Прийти к этому было несложно, ведь неприконченные бутылки после визитов Михалыча частенько оставались — как и муторные мысли, разъедавшие все существо изнутри. А вот определить, как и когда он утратил способность самостоятельно приходить в себя после пьянки — без опохмела — по прошествии стольких лет уже не получалось. Собственно, так же, как и момент, в который опохмел начал плавно перетекать в продолжение пьянки.
      С утра воскресенья Егор был вполне уверен, что только хлебнет немного водки, чтоб подлечить страдающий от алкогольных злоупотреблений организм — и остановится. А к вечеру сможет общаться с Верой как ни в чем не бывало. Вероятно, даже перегар к тому моменту ощущаться не будет. Но все пошло не так. А появляться на балконе пьяным было слишком стыдно.
      Он надеялся, что хоть на следующий день протрезвеет и сможет сдержаться — не прикладываться к этой чертовой водке, которую Михалыч принес с запасом, и потому она никак не кончалась! А если Вера спросит, почему Егор скрывался от нее все воскресенье, он что-нибудь придумает.
      Он вытерпел все утро понедельника, старательно запивая крепким чаем тошноту. Даже наварил себе макарон и размешал их с тушенкой, осознав, что за сутки с лишним толком не ел — если не считать трети банки баклажанной икры и нескольких кусков хлеба, которые остались от пьянки, но ушли в дело вчера. К обеду даже удалось усесться за компьютер и довести до ума иллюстрации — выправить все огрехи.
      А потом Егор все же сорвался. И даже не понял, в какой именно момент и почему. Где-то между ожиданием, пока закипит чайник, чтобы заварить себе очередную кружку чая, и парой ложек проглоченных через силу — не из-за чувства голода, а от осознания, что есть просто надо — макарон. Где-то между страхом, что Вера догадается или узнает наверняка о субботней пьянке с Михалычем и будет думать о Егоре хуже, чем могла бы, и осознанием, что правду все равно не скроешь, а от себя не убежишь. Ведь глупо было думать, что можно вечно любезничать с Верой и строить из себя почти нормального человека. Физкультура по утрам, беседы на балконе за чашкой чая… Так не могло продолжаться всегда. Стоило догадаться сразу и не тешить себя пустыми иллюзиями!
      У Егора оставалась как раз последняя — полная — бутылка водки. Наклюкался он довольно быстро, то высмаливая одну сигарету за другой, то пытаясь довести себя до состояния полнейшего бесчувствия алкоголем. Это почти удалось, и он даже отключился до позднего вечера, уронив голову на кухонный стол и задрыхнув.
      Перебравшись в комнату, он попробовал отвлечься на работу — глупое занятие. Перед глазами все плыло, лечиться остатками водки было бесполезно — опьянение лишь усугублялось. Егор с тоской посматривал на балконные двери — он плотно закрыл их — правда, уже не мог вспомнить, в какой именно момент — чтобы не слышать ни голоса Веры (если ей вдруг снова вздумается позвать его), ни запаха ее сигарет. Что ж, ему ведь удавалось и раньше жить без доступа на балкон, даже летом, в жару. Привыкать ведь почти не придется. А Вера… вряд ли она будет сильно переживать из-за того, что алкоголик-сосед, помотавший ей столько нервов и требовавший столько внимания, перестанет мозолить глаза.
      Так все и будет. Она продолжит и дальше жить своей жизнью. А Егор своей. Все правильно.
      Только от этих мыслей становилось так тошно — хоть вой!
      Егор выслал готовые иллюстрации Сазоновой и принялся просматривать фрилансерские сайты — без особой надежды отвлечься, просто чтобы рука не тянулась к бутылке лишний раз. Увидев, что от Сазоновой пришел ответ, он даже почти не удивился: она была поздней пташкой, и ночные переписки с ней не были новостью.
      «Большое спасибо за работу! Ваши иллюстрации, как всегда, чудесны! — писала она. — Не ожидала, что так быстро они все будут готовы. Тем более что вы в последнее время не выходили на связь».
      Да, Егор и впрямь имел привычку согласовывать с авторами уйму деталей в процессе работы. Кому-то это нравилось, кого-то, наоборот, бесило. С Сазоновой пять лет назад все шло скорее по второму варианту — после вечных склок из-за качества и содержания текста обсуждение иллюстраций становилось настоящей моральной пыткой, притом Егор подозревал, что для обоих. Их сотрудничество вообще частенько напоминало обоюдный садомазохизм, от которого ни один почему-то не в силах был отказаться.
      «У меня все нарисовалось в едином порыве, и потому я не стал отвлекаться на уточнение деталей, — напечатал Егор, морщась от собственного же лицемерия. В едином порыве — как же! В пьяном угаре — вот как было на самом деле! — Извините, что не писал. Вас все устраивает или требуется что-то изменить?»
      Текст своего письма он перечитал раз десять, исправляя опечатки, неизменно вылезавшие по пьяни. И только удостоверившись в относительной грамотности, отправил.
      «Нет, ничего не требуется менять. Все замечательно, — ответила Сазонова. — И вам не за что извиняться, ведь вы свою работу выполнили, и выполнили хорошо. Кажется, это просто у меня в последнее время какие-то проблемы с кармой или с головой: некоторые люди исчезают, а я понятия не имею, чем могла их оскорбить. В вашем случае все объяснилось, вероятно, в остальных будет так же».
      Егор потер виски и закурил, раздумывая, как понимать эту внезапную откровенность. Да, в этот заход их общение складывалось не в пример лучше, чем пять лет назад. Но все их переписки и даже обмены колкостями не выходили за рамки рабочих тем — до сей поры.
      Скрутив крышку с тонкого стеклянного горлышка, Егор плеснул себе в стоявшую рядом кружку — она уже стала дежурной за пару дней. Критично посмотрел на остатки водки на дне бутылки — стоило поэкономить их на всякий случай. Хлебнул — для храбрости. Нет, его сейчас и без того тянуло на откровения, и куда сильней, чем Сазонову — уж точно. Но за долгие годы изливать душу он привык только с Михалычем.
      «Надеюсь, все объяснится, — начал он издалека. И, пару раз затянувшись сигаретой, продолжил: — Может, дело действительно не в вас. Может, ваши знакомые ни на что не в обиде, а наоборот — стыдятся чего-то. И из-за этого не хотят показываться вам на глаза».
      Егор понимал, что написал не то, что хотел. Да, пожалуй, и вовсе не стоило такого писать. Но все же он торопливо нажал кнопку «отправить» — пока не передумал. Даже опечатки проверять не стал.
      Нервно затягиваясь, он докурил сигарету — ответ все не приходил. Дурацкая была идея. Зря он это накалякал. Сазонова, может, вообще шутила в свойственной ей полусерьезной манере, а он-то спьяну и не понял.
      Егор открыл ее письмо и перечитал. Нет, на шутку не похоже. Но его ответ по степени идиотизма все равно зашкаливал. Вот с чего бы у незнакомого (по сути) человека могли возникнуть такие версии насчет стыда? Это слишком попахивало личными тараканами. Впрочем, Егор ведь и хотел поделиться с Сазоновой личным, так?
      Он понял, что совсем запутался, и потянулся за кружкой — хлебнуть еще водки. Но тут на почте замигало оповещение о новом письме. Егор поставил кружку на место и схватился за мышку.
      «Ну, что за глупости? — писала Сазонова. — Детский сад, штаны на лямках! „Я потерял игрушку, которую вчера подарили, и не пойду домой, потому что стыдно и станут ругать. Буду жить во дворе, умру от голода и холода, и наплевать, что родители волнуются. Лучше так, чем смотреть им в глаза!“ Правильно? Ну, взрослые же люди, откуда такое берется? Неужели нет языка, чтобы все объяснить и договориться? Тем более, если человек, следуя вашей логике, настолько угрызается совестью, что не хочет и на глаза показываться, мне сложно вообразить себе такой проступок, за который его можно не простить при таком-то раскаянии. — И с новой строки она добавляла: — Впрочем, не принимайте близко к сердцу. К вам это не имеет никакого отношения. Надеюсь, своим резким тоном я вас не задела. К тому же дело в действительности может состоять вовсе не в стыде».
      Егор выдохнул и перечитал еще раз. Выходило странно. Сазонова писала ему о своих проблемах, он ей — о своих. Оказался ли он хоть немного близок к причине ее беспокойства — неизвестно. А вот она с Егоровым попала прямо в точку. Нет, разговор о стыде он, конечно, первым завел. Но расписала она все так, что становилось и смешно, и противно, и очень показательно — будто разом сумел взглянуть на себя со стороны.
      Перестать общаться с Верой, выдавая стыд и страх за благородное самоотречение — мол, избавить ее от необходимости созерцать рожу алкаша в инвалидной коляске — ничего ей не объяснив, так малодушно! Она ведь, как и Сазонова, могла решить, что дело в ней, что она его, Егора, чем-то обидела. Тем более, он и раньше взбрыкивал из-за ерунды.
      Но что нужно делать, чтобы все не выглядело так?.. Так глупо. Что и как нужно было сказать Вере, чтобы… объяснить? договориться?
      Егор понял, что голова начинает закипать, даже протрезветь получилось — до какой-то степени. Он потянулся к кружке и, почти донеся ее до рта, остановился.
      Вот что было самым глупым во всей ситуации: стыдиться перед Верой своего запоя — и при этом продолжать пить!
      Впрочем, водки оставалось совсем немного — что в кружке, что в бутылке. А он все равно был уже здорово пьян. Так есть ли разница?
      А была бы она, будь эта бутылка не последней? Будь возможность завтра с утра снова опохмелиться и продолжить пить?
      Егор в раздумьях потянулся за сигаретой и зажигалкой. Но, так и не прикурив, бросил их на стол, установил между коленей кружку, уложил рядом бутылку и развернул коляску в сторону кухни. Там долго медитировал над раковиной, пытаясь понять, о чем жалеть придется больше — о сделанном или несделанном. А потом перевернул вверх дном сначала кружку, а потом и бутылку, наблюдая, как остатки водки утекают в водосточную трубу.