Наперегонки со сном

Размер шрифта: - +

Глава 18. Триада снов: к истокам

Я сидела на маникюре – витая, как обычно, мыслями в облаках. Наша кудрявая маникюрша, маленькая, но при этом длинноногая, обожала поболтать во время процедуры – а я обычно отвечала односложно, мычала, квакала, но не вступала в полноценный диалог.

Не то чтобы она мне не нравилась. Нет, она была изумительной барышней. Но мне почему-то всегда хотелось впасть в медитацию, когда мне обрабатывали ногти на руках или ногах. Я не то чтобы переходила на Ту сторону, но колебалась где-то на грани между Тут и Там, ловя сигналы с обеих сторон границы. То же со мной происходило во время массажа, окрашивания волос или косметологических процедур.

- Это потому, что ты кинестетик, - скромно высказалась однажды Тильда, опустив глаза. – И я тоже.

Мне такое объяснение не слишком понравилось, и я приняла решение в него не поверить. Просто мне не хотелось быть похожей на Тильду. Кто знает – может, зря. А может, и не зря.

Во время обработки кутикулы меня осенило. Надо бы спросить кого-нибудь о странной силе моих хрупких пальчиков на Той стороне. В реальности я едва могла поднять пятилитровую канистру с водой, а во сне орудовала пальцами, как клещами. Я могла переламывать ими металлические штыри, выкручивать уши волкам, одним щелчком раскалывать орех, вывихивать суставы дриадам… На коже при этом не оставалось ни ссадинки, ни царапинки.

Только однажды я умудрилась заработать ожог – когда схватилась голыми руками за горячую сковороду и метнула ее, как диск, в беспардонного упыря. Там, где средний палец плотнее всего приложился к раскаленной стали, на нем остался слабый ожог в форме полукольца – кожа потемнела, будто по ней губной помадой мазнули.

- Почему у меня руки как наручники? – слегка смущаясь, озвучила вопрос я, сидя напротив Аоны на индивидуальном занятии. – На Той стороне я в среднем по два раза в неделю останавливаю противников, обхватывая их запястья. И все слушаются, никто даже не пытается сбежать. И пошевелиться никто не может, пока я не отпущу и не разрешу уходить.

- Рассказывай сама, - велела корпулентная менторша. – Вспоминай. Ты по своей воле сделала такой выбор. Тебе понравилось именно то, что делали руками. Это было давно, в одном из твоих детских снов. Скорее всего, троекратном. Вспоминай. Меня тебе нечего стесняться.

Как же мне нравится, как она это говорит. В обществе такого человека искренне хочется излить душу, расслабиться, не оставить в запасниках ни единого воспоминания. Памяти даже не приходится напрягаться, чтобы извлечь из тщательно оберегаемого закулисья самые сокровенные истории.

Помолчав немного и дождавшись ради приличия, пока хвостатое облако за окном переползет через границу рамы, я приступила к рассказу.

Моему подростковому сну-наваждению о том, что я не могу вернуться домой, предшествовал другой. Он являлся нечасто, но регулярно, и заставлял меня задыхаться от предчувствия одиночества.

В этом сне маленькая я возвращалась домой за руку с мамой. Мы заходили в подъезд и начинали подниматься по лестнице на нужный этаж – но его на месте не оказывалось. Если нам нужен был четвертый, сразу после третьего шел пятый. Если мы искали седьмой, подъезд заканчивался на шестом. Сколько бы мы ни бродили туда-сюда, нужной цифры никогда не было.

За исключением одной ночи.

Поднимаясь на второй этаж уже в который раз, я сумрачно знала, чего ожидать от развития сюжета, и висла на маминой руке грустно и покорно.

Как ни странно, нужная площадка была на месте. Но на ней стояло существо такое страшное и гнетущее, что я отпрянула назад: высокий широкоплечий мужчина, густо заросший бородой, из которой снизу вверх торчали длинные звериные клыки. Он не шевелился, из одежды на нем была только белая набедренная повязка.

- Пошли, - потянула меня мама за капюшон, как будто ни в чем не бывало.

Он все так же не шевелился, когда мы проходили мимо него к нашей двери.

А когда мама повернула ключ в замке, я оглянулась.

И увидела, что мужчина качнул рукой и бросил на пол светящуюся пульсирующую звезду.

Мне стало интересно.

Я подошла поближе, чтоб полюбоваться на серебристое мерцание звезды. И вдруг, непонятно зачем, наступила на нее.

Что-то сразу поменялось – но уловила это одна я. Весь остальной подъезд остался равнодушным – глухонемые серые стены и плотно сомкнутые двери с зажмуренными глазками.

Мне ни с того ни с сего стало страшно, и я закричала.

А мужчина так и продолжал стоять, не шевелясь – но начал широко и победно улыбаться.

Огромным перенапряжением воли я отбросила себя как можно дальше от его улыбки – навстречу рассвету, уже начавшему зиять за окном, за час до будильника.

На следующую ночь я боялась идти спать и всячески оттягивала момент переодевания в пижаму – то просила заварить мне чаю, то намеренно засиживалась над книгой, делая вид, что читаю (хотя уставшие глаза уже отказывались воспринимать буквы), то чистила зубы в три раза дольше обычного. Однако держать оборону долго не удалось – маме самой хотелось спать, и она не собиралась засиживаться подольше только из-за того, что дочь еще не в постели.



Рита Агеева

Отредактировано: 30.04.2016

Добавить в библиотеку


Пожаловаться