Не было бы счастья...

Размер шрифта: - +

Часть 44

И всё осталось по-прежнему, хотя теперь осмелевшая родня вдруг да и поминала девочку в случайно обронённых фразах. Потому что сил ждать, когда всё наконец поправится само, уж не осталось. Самой храброй оказалась Лиза, осмелев настолько, что показала при всех за столом фотографию Олега с девочкой, присланную с юга. И Тоня не вышла из комнаты и не сказала ничего, словно показывает сестра фото знакомых и не более. И явного интереса не проявила, глянула вскользь. Да она давным-давно фотокарточку эту нашла у мужа и засмотрела тайком до дыр. Гена наивный, словно дитё малое: как не умел прятать ничего, так и не научился. И знала Тоня изображённое до мельчайших подробностей, благо фотография была цветная и сделана, видно, специально обученным человеком. По самому началу она даже прикрывала рукой изображение внучки, чтобы не мешала любоваться сыном, а потом из непонятного для самой любопытства начала разглядывать и девочку. И теперь могла всем своим видом показать, что так уж и быть, разрешает в своём присутствии родне обсуждать снимок и может не испытывать жгучего желания хоть краем глаза взглянуть.

— Ой, ну до чего ж Олежка-то хорош! Прям такой видный, как актёр всё равно! — восклицала Лиза.

Бабаня, бросив взгляд в сторону Антонины и поняв, что та сидит спокойно, брови не нахмурила, подвигалась ближе и всплескивала худыми ручками.

— И то одно слово – красавец! Только трусы уж больно мелкие, срамотно. Был бы пацан худосочный, так ладно, а то мужик вон здоровый, а трусы коротенькие, обтянуло всего.

— Да ну тебя, тётка! Это ж плавки специальные, что ему, в семейных трусах по колено на юге позориться? — возмущённо бросала Лиза. – Так даже красивше, вон и ножки у него стройные, а не баран какой кривоногий, чего ему стыдиться, раз уродился всем бабам на зависть. Как пить дать за ним табуном ходят да облизываются.

Бабаня тут же соглашалась, что внучок без всякого спору завидный мужик, но трусы все ж срамотные.

— Девочка какая взрослая-то, оказывается, — вдруг вставлял молчаливый и обстоятельный Егор Тимофеевич. — А я думал, она маленькая ещё.

Антонина хмыкала про себя: ну зять, прям Штирлиц. А Геннадий бросал на родственника благодарный взгляд и тотчас подхватывал:

— Да что ты, Тимофеич! Ей уж годков десять, не меньше. Ишь складненькая какая. И ножки-то же ровные, как у батьки, — осёкся и замолчал: не сболтнул ли лишнего?

— Ой точно! — как ни в чем не бывало продолжала Лизавета. — Гляди, косища-то какая! Вот сразу скажу: волос сильный, гляди, блестит на солнце-то!

— Батюшки-светы! И как ей намывать-то волосья? — вскидывалась бабаня. — Поди, замучаешься, вот ровно как Тонечке с сызмальства два ведра воды грели, чтобы голову помыть.

Антонина машинально поглядывала на своё отражение в серванте и поправляла волосы. В одиночестве она и так разглядела каждую черточку Валину, и уж толстую косу подавно, и никакого сходства не обнаружила, разве что густота волос. И рослая эта девочка хоть и перестала вызывать антипатию, но любви и родственных чувств однако тоже не вызвала. Ребёнок как ребёнок, на свою мать не похожа, и то хорошо.

— Я чего сказать-то позабыла, — внезапно и вроде не к месту воскликнула сестра. — Лидка-то родила вроде мальчика, что ли, и на второй день сбежала. Прям из больнички смылась.

— Да как же это? — расстроенно проронила бабаня. Такая новость, а узнала только сейчас. Мысль, что её опередили, чуть не до слёз расстроила. — И что ж, ребёнка обратно бросила прям в больнице?

— А, — поморщилась Лизавета. — Да когда ей дети-то были нужны. Говорят, в окно ночью вылезла, и след простыл. В ночнушке и больничном халате, стыда нет! А дитё теперь, конечно, в сиротский дом, как положено.

— Вот уж диво дивное, — насмешливо и равнодушно протянула Антонина. — А то все ждали, что по-другому случится, смех да и только. Ну теперь пацанёнку этому подождать маленько, может, найдётся мужик-лопушок сердобольный, что его своим признает и повесит на шею. Уж чего-чего, а наивных дурачков всегда хватает.

И после этой фразы, брошенной вроде про чужие дела, родня вновь притихла и поскучнела. Оказалась-таки Тонечка упёртой до самой невозможности. И на беду Олег оказался похожим на мать, а не взял себе отцовский характер мягкий и покладистый. И что ж за любовь такая мучительная оказалась у сына и матери, что вместо нежной радости несёт одни страдания. И откуда взялись эдакие страсти в простой семье, что и живёт-то даже не в большом городе, а в самом что ни на есть обычном посёлке, каких вокруг Москвы и считать замучаешься. И тянется как резина старая, что уже от времени покоробилась, глупое и ненужное упрямство. Антонина ждала, когда придёт сын и повинится и жалобно попросит, чтобы простила и приняла его с Валей. Тогда, конечно, она непременно это сделает и даже не упрекнёт ни разочка, что так долго её мучил. А Олег ждал, что мать сама явится как по волшебству на пороге их с дочкой комнаты и ласково скажет, что не дело семье друг от друга шарахаться. И прослезившись, обнимет девочку и на сына взглянет с любовью и восхищением, как раньше. А Валюшка наконец получит-таки звание «Тонина внучка». И невдомек ни матери, ни сыну, что заманчивые сцены воплотить в жизнь легче лёгкого, если бы хотя бы один из них пальцем пошевелил.



Ларец сказок

Отредактировано: 24.10.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться