Не к ночи будь помянута. Часть 1.

Размер шрифта: - +

7.

Вот и помяни дурость. Она стояла у калитки, жалкая и мокрая и, склонив голову на бок, смотрела на дом. На ней была всё та же куртка с чужого плеча, мужская шапка домиком и грязнущие резиновые сапоги до колен. Может, она и стучалась, но из-за грохота музыки я не расслышала.

Я выскочила, на ходу вытирая руки.

- Эльмира! Иди сюда. Ты ко мне пришла?

Эльмира потопталась на месте и робко, бочком пошла к дому. Под глазом светился немалый синяк – то ли брату попалась под горячую руку, то ли упала в какой-нибудь овраг.

- Здравствуй-здравствуй… вот где живёте. Хорошо-хорошо. А собака! Собака есть у вас?

- Нет, собаки у нас нет. Ты проходи, раздевайся. Замёрзла? Сейчас чай заварю.

- А я говорю – пойду в гости. – бурчала она. - Борька-то ругается, ох. А я говорю – пойду. А что? Ты ведь не будешь ругаться, нет? – она жалко улыбнулась, показав осколки гнилых зубов.

- Конечно, нет.

Как же она промокла. Я сняла с неё куртку и повесила возле печки. Эльмира потёрла руки и осмотрелась.

- Как живёте? Кур нет, собаки нет.

- У нас кот есть. – сказала я.

Будто услышав, что его помянули, Герасим вышел из комнаты, внимательно оглядел гостью, поднял хвост трубой и важно прошествовал мимо, не забыв понюхать чужие грязные сапоги у двери.

- А, киса, киса. Не будет кота-то скоро. Помрёт. – сказала Эльмира с добрейшей улыбкой.

От неожиданности я схватила горячий чайник без прихватки и чуть не уронила его на  себя. Чтоб тебя за ногу и дышлом! Герман-то тебя не слышит. Придушил бы.

- Что? Как помрёт?

- У кисы животик болит. Вот тут. – она потрогала себя в районе печени. – Синенькое такое. А у тебя конфетки есть? Борька конфетки мне не покупает. Чтобы зубы не болели. А сахар есть? А печеньки?

О её зубах, значит, заботится. Хоть бы к стоматологу сводил. Правда, кто уж там с ней сладит? Если только сделать общий наркоз. Я молча поставила на стол сахарницу и тарелку с крекерами. У Эльмиры разгорелись глаза. Я подвинула ей голубую чашку и ложечку.

Когда Эльмира пила, она зажмуривалась и причмокивала, и макала печенье в чашку, и щёлкала языком, и внимательно смотрела, как кусочек рафинада, положенный в ложку, темнеет от чая. Любо-дорого посмотреть.

- А твой-то где? – спросила она с набитым ртом. – Длинный да лохматый.

- Герман? Учится и работает. Он поздно приедет.

- Ага. А можно я печенюшек домой возьму, Борьке?

- Конечно. Все возьми.

- Ух! Ух! – она засмеялась и захлопала в ладоши. – Все возьму. Все, да.

- Эльмира, - я наклонилась через стол. – А я тебе подарок приготовила.

Рот Эльмиры раскрылся, и от избытка чувств она закудахтала как курица.

 - Да, да, да! Подарок! Чур, только мне! Чур, Борьке не говорить.

- Нет, не скажем.

Я пошла в комнату и вернулась с пакетом. Нехорошо, конечно, пользоваться деньгами Германа без спроса, да ещё на всякую ерунду - ему и так не сладко приходится. Но ведь я скоро отдам.

- Вот, это тебе.

В ларьке возле автобусной остановки я купила Эльмире леденцово-розовый пушистый шарф. Умалишённым всегда нравятся неприлично яркие вещи. Та замерла, раскрыв рот, покрытый крошками от печенья. Потом встрепенулась, схватила шарф, вскочила из-за стола, стащила свою драную, не обсохшую куртку с печки, оделась и ну насовывать в карманы печенье и рафинад. Глаза горели шальным радостным блеском.

- Да! Да! Пойду домой. Вот как. – она повязала шарф вокруг своей шишковатой подбитой головы  и стала натягивать сапоги.

Что ж, она так больше ничего и не скажет?

- А ты, ты… - она повернулась ко мне. – Как тебя зовут?

- Ада.

- Нет, нет, не так! – замахала она руками. – Нельзя, чтобы - Ада. Это старое и ты старая, да! Надо новое, вот. – она показала на мой подарок, что горел на её потрёпанном грязном фоне.

- Новое? Это как?

- Новое придумай. Само придёт. Так и называйся, да!

- Да какое? – почти крикнула я.

Но Эльмира только улыбалась, сыпала крошками изо рта, и уже пролезала в дверь. У калитки она обернулась, кокетливо помахала ладошкой и бросилась бежать через голые кусты.

Я вернулась в кухню, ругая себя последними словами. А чего ты ожидала услышать? Пророчества Дельфийского оракула? Это просто обыкновенная дурочка - такие дураки и дуры должны быть ровно по одному в каждой уважающей себя деревне. И они всегда говорят всякую чушь! Что ещё они могут?

Герасим подошёл к своей кормушке, понюхал, но есть не стал. Ещё бы! Я бы тоже не стала. Герман постоянно норовил его напичкать какими-то мудрёными кормами, что стоят дороже говяжьей вырезки, а выглядят и пахнут как сушёное крысиное дерьмо. Подумать только, какое расточительство. А где-то, между прочим, люди голодают.

- Ага, вот и киса пришёл. – я присела на корточки. – Ну-ка, киса, иди ко мне. Не ерепенься, я только посмотрю.

Я села на пол, положила себе на колени кота и развернула кверху брюхом - непростительная грубость к священному животному. Герасим зарычал низким утробным звуком и показал желтоватые клыки, один из которых был сломан на середине.

Сейчас укусит и всерьёз. Я освободила одну руку и принялась чесать кота за ушами и на загривке, как обычно проделывал Герман. На секунду он воззрился злобно и непонимающе, а потом вдруг расслабился и тихонько замурлыкал. Ах ты, примитивный старый кошачий мужик…

Не переставая чесать, я осторожно провела пальцами по мохнатому брюху. Вроде, ничего… Да ну, эти враки…  А вот тут… Я чуть нажала туда, где должна быть кошачья печень, и животное вмиг напряглось и перестало мурзиться. Под пальцами нехорошо и твёрдо ощущалась маленькая, но вполне диагностируемая   опухоль.



Надежда Гусева

Отредактировано: 14.05.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: