Не к ночи будь помянута. Часть 2.

14

Я ненавидел эту квартиру - мерзкое вонючее жилище ненавистного жёлтого паука. Червя. Старого хорька. Не человека. Умертвия. Мумии. Его я ненавидел тоже. Я не хотел на него смотреть. Но смотрел.

Особенно неприятны были ноги - жёлтые, с серыми и розовыми болячками, с поражёнными грибком, потрескавшимися, толстыми ногтями. И простыни. Простыни, пожалуй, были ещё хуже, чем тело - тусклые пятна на ветхой ткани, оторванные и засаленные края…

Больной человек вызывает жалость, тем более, если он при этом глубокий старик. Я это понимал, и мне стыдно было, что не жалость я чувствую, а отвращение - грубое, примитивное отвращение, такое испытываешь, когда случайно раздавишь рукой жирное насекомое.

- Придушить бы его, сволочь! - старик напрягся, закашлялся и плюнул на простыню. - Ничего, недолго уже осталось… Самую малость, сынок, самую малость…  Уж я отблагодарю, я… - он снова закашлялся.

Я смотрел и молчал.

- Ну, чего молчишь? Там на столике таблетки, подай-ка. Подай, а. Ах, ты, сукин сын.

Он поднял на меня слезящиеся глаза, облизал толстым языком губы и тяжело задышал.

Я не двигался.

-Чего ты хочешь? Чего тебе надо? Я заплачу, у меня есть.

- Хочу узнать.

Старик закряхтел, закашлял и тяжело повернулся к стене.

Я провёл с ним весь вечер. Мне было тяжело и тошно. Больше всего хотелось убежать. Мне казалось, что я провёл в комнате целый год. Я вызывал в памяти лица дорогих сердцу людей и, к своему ужасу, не мог их вспомнить в подробностях. Это было страшно - как будто старик со своей безобразной болезнью вытер мою память досуха и заполнил чем-то чужим и липким.

- Сукин сын. - сказал он ночью. - Подавись. Ну! Чего надо?

- Расскажи мне правду.

- Правду? Правда-то она того… кусается. Вот гляди, гляди на меня. Лучше я тебе про неё правду скажу. Она такая же, понял? Только хуже. Я хоть послать тебя могу. А она - только валялась годами, как старая гнилушка.

- Заткнись, ты!

- Правду ему! Гниль-то... её не выведешь ничем. Она, зараза, не только в теле. Вся отравлена, вся!

- Выведешь. - сказал я. - Можно всё что хочешь вывести. Было бы желание.

- Оно, конечно, может, и можно. - еле слышно пробормотал старик. - А что останется? Вот у меня ноги гнилые. А коли их отрезать? Никаких не будет. Вот и правда. Подай со стола-то!

Я не шевелился и молчал. Старика хотелось убить. Но я знал - он только того и ждёт, специально напрашивается.

- Ладно. Слушай сюда. - вдруг заговорщицки зашептал старик. - Нет ей места в жизни. Нет, понял? Не нужна она. Потому что не по правилам. Нарушает, значит. Не найдёшь её - пропадёт. А найдёшь - погубишь, да спасёшь. Не буди лиха, пока оно тихо.

- Где найти? - спросил я.

- Дай со стола-то! - заскулил старик. - Дай!

Но я по-прежнему стоял как истукан. Не потому, что не хотел давать ему лекарство, а потому что не имел право трогать вещи тут, в этом проклятом доме.

И тогда старик потянулся сам. Он всё тянул и тянул свою сухую, покрытую коростой руку, тянул и тянул, и она вытянулась как шланг - длинная, страшная, с шевелящимися птичьими пальцами.

Я онемел от ужаса.

- Не найдёшь её - пропадёт. А найдёшь - погубишь, да спасёшь. - бормотал старик, не раскрывая рта.

Мне хотелось кричать. И я бы закричал, да никак не получалось. Я, кажется, забыл - как.

- Погубишь… Погубишь…

Я хотел заорать во всю глотку, но издал тонкий щенячий писк.

Я резко проснулся, и сначала только и мог, что судорожно дышать, хватаясь за грудь. Господи! Приснится же такое! Уфф.

Я лежал на полу. Не на кровати и не на диване. Спина затекла, в голове шумело. За окном был божий день, но он, похоже, уже шёл на убыль. Я медленно приходил в себя. Голова работала плохо, я с трудом вспоминал подробности вчерашних посиделок. Где это Егор, интересно знать? Уехал или тоже дрыхнет где-нибудь под столом?

В прихожей раздался звонок, потом мамины шаги и голоса.

- И не мечтайте. - сказала мама сердито. - Никаких ему гулянок. Нагулялся уже. От души.

- Ну, тётя Марин! - затянул низким голосом Серёга. - Вы же нас сто лет знаете. У нас всё чиннно, благородно.

- Вот именно. Знаю.

- Тётечка Мариночка. - вступил в разговор сладкоречивый Тимур. - Вы совершенно правы. Лично я вас очень понимаю. Но войдите в ситуацию. Мы же нарушим традицию.

- Тимурчик, солнце, ты мне сейчас ещё расскажи, что у вас традиция тридцать первого декабря в баню ходить!

- О, нет, тётя Марина, всё гораздо круче. Просто если вы не выпустите Геру, вы обидите Киру. А вы ведь любите Киру?

- И при чём тут твоя сестра? - насторожилась мама.

Тимур был мастер уговаривать, и она об этом прекрасно знала. Небось, смотрел ей сейчас прямо в глаза и кротко улыбался, зараза.

Тимур выдержал эффектную паузу.

- А у Киры помолвка. - произнёс он задушевным голосом.

- Господи! - воскликнула мама. - Кира! Когда успела?

- Ну, я пока не сказал «да», так что не будем загадывать.

Они рассмеялись. Я поднялся на ноги. Голова трещала. Мочевой пузырь угрожал лопнуть сию же минуту. Вышел в прихожую. Серёга первый заметил меня и его лицо вытянулось.

- Привет гуманоиду с планеты Плюк. - сказал он.

Я кивнул и пошёл в туалет.

- Красааавчик! - крикнул Тимур вдогонку. - Вылазь скорее, сфотаю.

Мама что-то проворчала. Я направился в ванную, посмотрел в зеркало и испугался. На меня смотрело жуткое сероватое лицо. Под глазами наметились синеватые мешки, белки глаз покраснели, волосы сбились в колтун. На мне были водолазка, трусы и почему-то один носок. В дверь пролез Тимур, оттолкнул меня и открыл кран, чтоб наполнить ванну.

- Значит так, братан. Лезь в водичку, приходи в себя. У нас мало времени с тобой чикаться, ещё в магазин надо. Серёга! Найди там ему что поприличнее! Рубашку что ли какую. Есть у тебя рубашки нормальные?