Не к ночи будь помянута. Часть 2.

6

- Мне не нравится твой вид, - сказала мне мама, когда я, отдуваясь, втаскивал её мешки с покупками. - Останешься сегодня ночевать.

- Нет, у меня дела.

- У тебя всегда дела. Так не годится. Только на ноги встал, и туда же… Какие у тебя могут быть дела среди ночи?

- Личные, мам, личные. Что ты накупила вообще? Гранатомёты?

- Зубы не заговаривай. Ты спишь вообще?

- На пенсии высплюсь, если доживу.

Я аккуратно расставил в ряд кучу пакетов, чмокнул маму в щёчку и исчез, пока она меня не привязала к батарее. Спать хотелось чертовски. Как только я сел в машину и включил печку, сразу захотелось запрокинуть голову и всхрапнуть с полчасика. Ничего, ещё часа два - и завалюсь.

Одно было хорошо - я был доволен тем, что умудрился проделать за последние три дня.

В лаборатории мне удалось развернуть целый балаган с рождественскими мистериями. Я усиленно пичкал животных всякой ерундой, мазал шарлатанскими мазями и даже делал вид, что ввожу им вытяжки из чужих органов. Хомяки и крысы были в шоке, но не в таком, как Марта с кукушком и Ирек с бородой. Эти двое просто выпали в осадок и только и ждали, когда я совершу промах и оставлю их в лаборатории одних. Промурыжив их до обеда, я таки отлучился в туалет, предварительно «позабыв» на столе банку с вонючим дерьмокремом. Когда вернулся, банка стояла немного не так, а карман Бороды слегка оттопыривался.

Под занавес мы с Егором показали фокус с воскрешением белой мышки. Бедный Ирек не мог минут пять  слова вымолвить, а Марту почему-то вырвало в раковину.

Примерно в таком ракурсе я развлекался днём, а в перерывах, самому себе на удивление, умудрился завершить сессию. Вечером ехал к Егору. Позднее - старательно учил то, что пропустил в течении последних четырёх месяцев своей незадачливой учёбы. А совсем поздно-поздно садился в изнемогающую машину и рвал за город, где чернели холодные леса и за синими сугробами гудели поезда, увозящие неизвестных людей в города, где я, быть может, ни разу не был. Я вообще-то мало где был.

Поэтому я не высыпался.

Из кармана зазвучала музыка.

-Да?

-Караганда! – рявкнул Маврин. - Приезжай, быстро. Да не ко мне, к Юлии.

- Чего?

- К Юлии Васильевне!

Это было что-то новенькое. Видать, опять старушке стало худо.

- Я вообще-то… нельзя ли…

- Луговой! Быстро!

Егор отключился. Я злобно выматерился. Сегодня поезда не погудят мне впотьмах и, скорее всего, я лягу спать не через два часа, а неизвестно когда. Если вообще лягу.

- Ты чего скорую не вызываешь, зверина? - спросил я, стуча зубами от холода.

В машине снова полетела печка, а разбираться, что к чему, времени не было.

Юлия Васильевна лежала неподвижно, белая как полотно, и торжественно отрешённая.

- Да какая скорая! Не видишь, что ли?

- А чего мы тогда тут…

- Ты много не разговаривай, руки мой и сюда, - скороговоркой проговорил Маврин.

Разминая обмылок над старенькой облезлой раковиной, я зевнул, задумался и вдруг сразу проснулся. Блин!

- Егор! - закричал я.

- Ты чего орёшь, придурок?

- Ты чё задумал, а?

Маврин не удостоил меня ответом. Когда я вошёл в комнату, картина и так была ясна как божий день. На лоб тишайшей Юлии Васильевны упала капля. Егор по-шаманьи забормотал. Пламя взметнулось. Я ахнул и шагнул ближе. Живой огонь трепетал и вытягивал жёлтые языки.

Но что-то было не так. Я сразу это заметил. Свет будто не излучался, а втягивался внутрь. И вот на челе бедной Юлии мерцали холодные фиолетовые полоски. Маврин странно открыл рот, будто собирался подуть на угасающий костёр, а потом передумал. Повисла тишина. Огоньки погасли. Я замер и втянул голову в плечи.

 Женщина лежала, неизменившаяся и неподвижная, не оставляя никаких сомнений в собственной кончине.

- Всё, - сказал Маврин.

На этот раз в нём не было ни тени агрессии, только полное признание неудачи.

Я вздохнул. Меня переполняли чувства жалости, обиды и бессилия. На лице Юлии Васильевны застыло одновременно удивлённое и грустное выражение, как у ребёнка, которому дали конфету, а под фантиком оказалось пусто.

Молчали мы долго.

 - Что делать будем? - наконец спросил я.

- Что, что… Сыну её позвоню. Если быстро сядет на самолёт, похоронит сам. Сейчас скорую вызову.

- Блин! А раньше нельзя было?

- Раньше было нельзя. Пошли.

Мы вышли из комнаты. Егор тяжело сел на диванчик в прихожей.

- Какой я дурак. - сказал он. - Она же сама хотела.

Я поглядел на него в полном недоумении. Информация его слов упёрлась поперёк мозга и отказывалась в него проникать.

- Да, так. Мы заранее обо всём договорились. Знаешь, она ведь и впрямь была кристально честным человеком. А однажды взяла и сказала, что прожила жизнь зря. Это было… не так давно. Да, после того самого приступа. Всё вздыхала, а потом и говорит: «Вот бы всё вернуть. Как жить-то хочется! Да если бы всё сначала начать! Да я бы!». Я ей тогда всё рассказал. А она поверила сразу. Разве может нормальный человек поверить в такие вещи? Меня это так тронуло тогда. Если бы она вернулась, Луговой... Вот это был бы человек! Вот это было бы чудо!

- А что помешало?

- Я.

- Ты что-то сделал неправильно?

- Нет. Я отказался от неё. В последний момент. Потом передумал, но было поздно.

- Маврин, да как так?! - крикнул я.

- Сам не могу понять. Всё, поезжай домой. Два дня можешь не появляться, отдыхай.

Ветер кинул в лицо горсть сухих колючих снежинок. Глаза нестерпимо слезились, и я уговаривал себя, что это от ветра. Я вспомнил, как Юлия Васильевна пила чай, с преступной неосторожностью добавляя ложкой сахар, и как вела меня по квартире, с придыханием рассказывая о том, что все ложки целы, а ковры погрызла моль. Ей хотелось начать сначала. А Егор опять всё напутал. Сидит теперь на диване, как сова, и глотает спазмалгон.