Не к ночи будь помянута. Часть 2.

12.

Всю ночь я прометался, вновь и вновь прокручивая события и проклиная себя, на чём свет стоит. Если бы я сразу вытащил пакет и отнёс его в дом… Если бы в первый же день сжёг доски прямо у дороги… Чёрт! Тормоз. Голова гудела, в глазах от недосыпа висела желтоватая пелена, но только я смыкал веки, на меня вновь обрушивался кошмар.

К утру беспокойство зашкалило. Я звонил Егору. Абонент, естественно, пропал.

Я несколько раз порывался позвонить Аде, и наутро понял, что если не узнаю, что с ней всё в порядке, то просто закончу жизнь в психушке.

Как и следовало ожидать, мороз за ночь ударил ещё хлеще. В шесть тридцать утра, когда я уж собрался уходить, из комнаты выплыла мама в ночнушке и строго посмотрела на меня.

- Что не так? - недовольно спросил я.

- Куртка. На улице минус двадцать пять. Где твоя дублёнка?

Я еле сдержался, чтобы не нагрубить ей.

- Да ты чего, мам! Я уж три года как…

- Точно, она висит в шкафу. Ты её не забирал.

- Да мам! - заорал я.

- Я сказала.

Вот именно из-за таких её закидонов я в своё время и начал мечтать о вольной жизни. Спорить с мамой было всё равно, что пытаться покусать кирпич.

- Я же в машине.

- Как раз поэтому! Сколько раз ты глох на морозе?

Я вдохнул и выдохнул, сунул ей в руки куртку, сгрёб дублёнку и помчался вниз. 

Нужно было соблюдать осторожность. Я проехал два квартала от дома и пересел на трамвай. Потом на автобус. Я был хитёр и предусмотрителен и запомнил всех, кто со мной ехал в этот ранний час. Ни один из тщательно просканированных людей не увязался за мной, когда я петлял переулками и забегал в магазины. Поднялся ледяной ветер, и я нехотя помянул добрым словом маму и её упёртость.

Церковь, утыканная побелевшими стойками и досками, выглядела как гигантская инсталляция. К моему немалому удивлению, в такую рань и при таком морозе во дворе было полно людей. Команда рабочих, пуская облачка пара, толпилась у заброшенного здания. Рядом с ними внезапной  и до ужаса ярко-жёлтой махиной возвышалась совершенно невиданная техника. Её огромная и могучая механическая рука заканчивалась устрашающего вида клешнёй с блестящими зубьями. Было понятно, что настал последний час полуразрушенного здания, служившего когда-то пристанищем монахам. Его решили снести. Вот так у нас всегда - не раньше, не позже, нет, чтобы до тепла подождать! 

Ада открыла дверь сразу, и я вспылил вместо положенного приветствия.

- Разве так можно! Это же кто угодно может быть!

- Ох, я как-то сразу решила, что это ты, - начала оправдываться она. - Привет.

- Привет. Я шоколадки купил, как ты любишь.

Мы сидели на кухне и пили чай. Я хмуро молчал, одолеваемый мрачными мыслями.

- В этом магазине нет нормальных продуктов, - пожаловалась Ада. - Только полуфабрикаты специально для разведённых мужиков.

- В следующий раз накуплю вкусняшек. Ты только скажи, чего. А лучше напиши, как раньше.

Ада отломила от плитки кусочек и застыла с ним в руке, не поднимая на меня глаз. Мне стало стыдно. Торчит тут одна, как тополь на Плющихе, а от меня и слова доброго не дождёшься.

- А чего ждать? - сказал я. - Сейчас соберёмся и прогуляемся. Я тут, кстати, такое зрелище недалеко заприметил. Хоть какое-то разнообразие. Но мороз - просто жесть, сразу предупреждаю.

Я прикинул все «за» и «против». Никто не знает, где мы находимся. Если долго не шататься, околеть не успеем. Ну- когда она ещё выберется?

Дорожки за низким каменным заборчиком были покрыты не асфальтом, а гравием. За прошлую неделю он не просто успел оттаять от снега, но и почти просох. Мелкие льдинки под ногами ломались легко и весело. Сначала мы прогулялись по маленькой аллейке, окружённой заиндевелыми кустами. Потом попытались рассмотреть церковь сквозь строительные леса.

Было тихо и студёно. Обиженные на похолодание воробьи сидели, нахохлившись.

Грохот спугнул их. С деревьев посыпался невесомый иней.

- Что это? – спросила Ада.

- А, это… сейчас увидишь. Вообще жесть!

Мы успели вовремя. Работа кипела. Рабочие отошли на безопасное расстояние. Ядовито-жёлтая машина развернулась и подняла высоко над собой огромную чёрную клешню. Клешня раскрылась, подплыла вплотную к полуобрушенной стене, раздался оглушительный скрежет, и целый кусок здания оказался откушен. Обломки стены с грохотом полетели вниз. Я заворожённо наблюдал, как клешня снова развернулась и поднялась вверх.

- Круто, - сказал я. - Впервые  такое вижу. Это называется гидроножницы. Ни фига себе, откусил! Не хило бы поработать на такой штуке, правда, Ада? Ада?...

Я покрутил головой и застыл от удивления. Ада бежала. Она нелепо неслась, пригнув голову, прижав руки к груди и, похоже, совершенно не разбирая дороги.

- Ада! Что за… Стой!

Я помчался за ней. Далеко бежать не пришлось. Споткнувшись о замёрзший комок, она упала плашмя. Я не успел её подхватить.

- Да что творится-то? Иди сюда. Всё. Всё! Пошли домой.

Я никогда не видел её такой. Лицо стало бледным и абсолютно безумным, нижняя губа тряслась. Это было даже страшнее, чем белая горячка. Я не знал, что делать, растерялся и только прижимал её к себе.

- Ну, всё, всё… Испугалась… Нормально всё. Пошли, потихоньку.

Она послушно встала и поплелась со мной рядом, по-прежнему судорожно прижимая руки к груди и запинаясь на каждом шагу.

Дома я сразу заперлась в туалете, уселась на крышку унитаза и в отчаянии закрыла глаза. Мне было горько и стыдно. Я не справилась с собой. Опозорилась. Перепугала человека. К тому же, меня подташнивало, в голове висела дурнота, а в животе угнездился холод.