Не к ночи будь помянута. Часть 2.

13.

Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.

Странный пронзительный гул. Я впервые слышу такое. Страх заполняет внутренности. Небо медленно и тяжело гудит.

- Мама, это что?

- Не бойся. Бежим скорее. Сейчас мы спрячемся.

Куда спрячемся? Прямая как стрела улица - впереди и за спиной. В подворотню? Нет, нельзя.

Молодой калека читает лекцию во дворе. Если поблизости нет бомбоубежища, лучше оставаться на открытой местности.

Первый удар раздаётся справа. Нас оглушает воющим звуком, кидает на асфальт. Я взвизгиваю, прижимая к животу перепуганного Петю. Мимо бегут люди. Некоторые падают и больше не поднимаются.

-  Мама! Страшно!

- Иди ко мне! Сейчас спрячемся, и нас не найдут.

Я хватаю Петю на руки, прижимаю к себе и бегу, бегу. Следующий удар раздаётся ближе. Мы падаем. Я закрываю собой ребёнка и чувствую, как поток воздуха туго ударяет по спине.

Мы не успеваем подняться - следующий удар оглушает. Я вижу, как шевелятся Петины губы, но не различаю слов. Я больше не соображаю, мозг захлёстывает паника. Скорее, бежать. Куда-нибудь. Спастись. Я снова хватаю Петю, скидываю туфли и бегу босиком по гудящей улице. Что-то свистит рядом, обжигает плечо, от тёплой крови намокает рукав жакета.

И тут же внезапное, безошибочно узнаваемое ощущение - острая боль внизу живота. Нет, только не сейчас! Я задыхаюсь. Ещё немного. Нас снова валит с ног. Петя истошно кричит, но я не слышу его крика. Грохает так, что я падаю на колени.

И тут… он перестаёт кричать и цепляться за меня. И мои руки моментально делаются горячими и мокрыми.

Нет. Нет!

Я стою на коленях посреди улицы. Ничего не понимаю. Земля дрожит под ногами, дрожит воздух, но меня накрывает тишина, жуткая мёртвая тишина. Звуки утрачивают силу и доносятся, словно сквозь толстое ватное одеяло.

Передо мной медленно, испуская пыльный вздох, сползает на землю старый четырёхэтажный дом. Меня качает и снова швыряет на дорогу.

И ноша в моих руках распадается на два куска и падает на мостовую.

Это происходит не со мной. Так не должно быть. Это… просто не настоящее, всё это не правда.

Я осторожно и спокойно собираю с асфальта то, что составляет всю мою жизнь, прижимаю к груди, сажусь  и покачиваюсь из стороны в сторону.

Не настоящее, нет. Это просто сон.

Просто сон. Скоро мы проснёмся и будем далеко-далеко. Да-да, мы уедем, я знаю, куда.

Там сквозь ветки абрикосов видна дорожка света на тёмной воде, а из парка доносится музыка и смех.

Там окна затянуты тонкой марлей от мотыльков, а не заклеены крест-накрест.

Там по ночам горячее дыхание степи уходит и начинает дышать море, необъятное, свежее, живое море, сияющее изнутри упоительно зелёным…

Вокруг, будто в замедленном немом кино, неторопливо и тихо двигаются люди. Но всё ж они двигаются стремительно. Их лица искажены. Они падают и снова встают. Некоторые не могут встать. Они что-то кричат мне. Женщина в больших чёрных сапогах пробегает мимо и дёргает меня за плечо.

Я только машу рукой. Бегите куда хотите! Нам всё равно. Это не настоящее.

И тут изнутри живота снова приходит внезапная и резкая боль. Я вскрикиваю и роняю то, что в моих руках, ложусь, дышу, дышу, и вот… поднимаюсьи снова собираю с мостовой… Что? Это что?

Петя? Это не может быть мой Петя. Это ведь… не правда. Нет, это не может быть. Это не правда. Петя. Мальчик. Как же так? Нет. Нет.

Волна острой боли опять пронзает изнутри.

Камни. Вокруг падают камни. Пусть они упадут на нас. Это будет хорошо. Это будет конец.

Нет. Нет. Нет.

- Иван Михалыч, вот.

- И давно это с ней?

- Третий день. С тех пор, как нашли.

- Так. Похоже на контузию. Ну-ну, голубушка, посмотрите-ка на меня. Так, рефлекс есть. Кости, говорите, целы?

- Всё цело, проверили сразу. И голову осмотрели. Царапины только да синяки. Правда, был выкидыш.

- Раечка, что ж вы сразу не сказали? Какой срок?

- Недель тридцать. Девочка.

Нет. Нет. Нет. Нет.

- Тамара Львовна осмотрела?

- Конечно, Иван Михалыч. Говорит, всё чисто, воспалений быть не должно. Да, когда её Женя с Шурой нашли, с ней был малыш, мальчик, мёртвый. Так… по частям. Годика три. Видно, осколком разорвало.

Нет! Нет! Нет! Нет!

- У-у! Ну, что же вы, Рая? С этого и надо было начинать. У неё шок. Как принимает пищу?

- Никак! И не пьёт. Третий день. Мы с Шурой пытались попоить, так она всё выплёвывает.

- Плачет?

- Нет, не плачет.  Только воет иногда. Как собака.

- Нда… плохо. Ну, ничего-ничего. Бывает. Вот, что, Раечка, вы ступайте. Я сам.

- Ладно, Иван Михалыч. Зовите, если что.

Нет. Нет. Нет.

- Вот что, голубушка. Ты ведь меня слышишь? Знаю, слышишь. Так нельзя, понимаешь? Ты вон какая - молодая, здоровая. Всем тяжело. У всех горе. У меня вон тоже горе, да какое!  А я работаю, вас на ноги ставлю.

Он очень громко говорит противным, высоким, надтреснутым голосом. Зачем он так кричит? У меня и без этого раскалывается голова.

Я не хочу слушать. Оставьте меня.

- Погляди-ка на меня.

Кто-то держит моё лицо холодными жёсткими пальцами. Кто-то касается моих глаз, и они тяжело открываются.

- Погляди-погляди. Вот так.

Я делаю над собой усилие и обвожу взглядом помещение. Пламя  керосинки еле-еле освещает тёмные стены. Под низким потолком растянуто множество верёвок, на них штаны, рубахи, простыни, марля. Гроздья свисающих бинтов похожи на мёртвых осьминогов. А сквозь них видны афиши. Зачем они здесь? Кому они тут нужны? "Московская филармония", "представление цирка собачек", "вечер испанской гитары"…