Не к ночи будь помянута. Часть 2.

17.

Я положила ещё мерцающий телефон в карман.

Сумерки накрыли дворы и дома. Скамейки. Утоптанный снег. Жёлтые прямоугольники окон. Где-то и когда-то я это уже видела. Вот только где и когда? Пятьдесят лет назад, тридцать, сорок… или совсем недавно, совсем недалеко? Это похоже на бег по кругу.

Мокрый подол платья облепил сапоги. Сердце стучало как сумасшедшее.

Я остановилась посреди чужого двора, подоткнула подол, подняла к небу горячее лицо и зажмурилась. Снег падал на закрытые веки.

Снег, дома, помойки, окна, тёмные люди, одинаковые лица, рекламы, помойки, окна…

Бессилие… 

Тёмная злоба поднималась, душила и захлестывала как холодной волной.

Безумно оглядевшись по сторонам, я заметила гадкие досадливые мелочи, до которых раньше не было никакого дела.

Я заметила, что скамейка у подъезда утоптана грязными ногами, чего не должно быть, нормальные люди так не делают. Что у проходившей мимо женщины пустой уставший взгляд давно забытой вещи. Что трещины на кирпичной стене складываются в странный рисунок - бегут, пригибаясь, маленькие человечки, а на них падает и неминуемо упадёт застывшая каменная молния. Что у мусорного бака сизым веером по грязному снегу размазаны крылья голубя, глупой птицы, что так неосторожно позволила себя разорвать на куски, не прожила зиму, не прошла железное решето естественного отбора. А я прошла, о, да, уж я-то изловчилась и прошла!

Господи!

– Пойдёмте, Ада Юрьевна. Уже поздно.

Я обернулась. Он меня просто бесил. Эта манера речи, когда человек намеренно говорит с нарочитой правильностью, растягивая слова, меня раздражала. И запах одеколона, не способного заглушить запаха пота. Раздражал весь его  вид – настолько типовой и неприметный, что видно было за версту -  над имиджем трудились не один год. Раздражало то, что я должна была тут находиться и слушать всё, что он говорит, и кивать, и с трудом сдерживаться, чтобы не плюнуть ему в глаз.

Так меня ещё никто не раздражал.

Я медленно соображала, что мне следовало делать. Мусорный бак. Скамейка. Женщина с усталым взглядом. Трещина на стене.

- Сейчас.

Я села в машину, устроилась на переднем сиденье и не забыла пристегнуться. Дверь захлопнулась.

- Куда теперь?

- Ко мне домой.

Я промолчала. Правильно, куда же ещё.

Я потащился по проспекту и наконец достиг эпицентра пробки - две побитые машины, две злые тётки с телефонами и терпеливый дэпээсник с документами скрашивали друг другу февральский вечер. Теперь можно было ехать быстрее человеческой ходьбы. Ехать куда-нибудь.

И тут впереди мелькнул знакомый чёрный лакированный бок. Меня охватила злость. Ады рядом не было, поэтому теперь не было и страха, что её отнимут. Чёртова сволочь! Все нервы вымотали, паскуды!

 Само собой, это не та машина. Таких в городе, что грязи.

А вдруг, та? Та!

Машина развернулась на повороте, и вдруг... Нет, это только показалось! Пожалуйста, нет... За стеклом мелькнул знакомый профиль.

Отчего-то я решил, что я могу ехать быстро. Расстояние между мной и преследуемой машиной сокращалось, но только потому, что передвигались мы в черте города всамый что ни на есть час пик.

А вот выезд из города был очередной глупстью. Я уже просто ехал, махнув на всё рукой. Чужая машина шла на постоянной дистанции. Дорога пошла в гору. Мы минули развязку и повернули на трассу с односторонним движением.

Может, всё-таки машина не та? Может, у меня паранойя? Не могла же Ада...

Нет, та самая.

И вдруг проклятое авто резко рвануло вперёд. Дорога была пустынна. Иномарка пронеслась, оставив меня позади, как гружёную телегу.

И тогда я решил, что выжму из своей развалюхи всё.

"Всё" - это сто двадцать. Я втопил газ до упора, и по корпусу словно побежали мелкие волны.

 Двигатель кряхтел, скорость не прибывала. Впереди маячила проклятая машина, и расстояние между нами стремительно увеличивалось.

Дорога слегка пошла под горку, а потом резко повернула.

Всё произошло так быстро, что я даже испугаться не успел. Просто понял, что лечу вниз на неуправляемой машине, продолжая давить на бесполезную педаль тормоза. Когда колёса уже оторвались от земли, успел подумать: «Ручник!». Но машины не умеют останавливаться в воздухе.

Всё случилось за какую-то секунду - удар, вращение, снова удар, падение, скрежет, снова вращение.

Я сидел в кресле и спокойно удивлялся тому, что жив. Господи! Жив после такого.

По лицу стекало что-то тёплое. Я задумался - что же такое могло налиться на меня во время падения. Всё ещё пребывая в счастливом шоке, я беззаботно решил, что это, должно быть, кровь.

Нужно было, однако, что-то делать. Наверное, вылезти. Нет, лучше не шевелиться.

Я не двигался и висел на ремнях безопасности, как куль с изюмом, всё сильнее наливаясь припозднившейся болью и наблюдая полузакрытыми глазами, как на новых джинсах расплываются бордовые пятна.

Пять минут - подумал я. Я буду считать секунды и терпеть. И не шевельнусь. Десять секунд. Пятнадцать. Тридцать пять. А потом наберусь сил и что-нибудь сделаю. Может даже, вылезу. Сорок. Больше всего болела рука. Сорок пять. Шестьдесят. И что-то в груди. Семьдесят. Как-будто царапает. Девяносто. Пятна стали горячими. А может, я уже умер. Сто пятнадцать. Сто пятьдесят. Рука нестерпимо ныла. Сто шестьдесят восемь. Я закрыл глаза. Сто девяносто. Просто вырубиться и остаться здесь. Двести двадцать. Хотелось плакать. Вокруг было тихо. Двести пятьдесят пять. Двести семьдесят. Запах чего-то горелого. Не хватало мне только подорваться, как в кино. Если вылезу, то развалюсь. Да по фиг. Триста. Я шмыгнул носом и тихонько заплакал.