Не мой выбор. Плен твоих глаз.

Глава 3. Кислородный вентиль

Теперь моя жизнь делилась не на “до” и “после”, а на смены, больничные коридоры, выплаты, ремонт квартиры и реанимацию.

Я сидела рядом с Верой и держала её прохладную ладонь. Когда-то она была маленькой, мягкой, суетливой, с вечным: “Маш, ну не ругайся”. Сейчас казалась практическим пособием по анатомии: скелет, обтянутый желтовато-серой кожей, опутанный проводами и трубками.

— Всё будет хорошо, — сказала я.

И тут же поморщилась. Ненавидела эту фразу. Слишком часто её говорят, когда не могут предложить ничего полезного.

— Ладно, вру, — прошептала я. — Я не знаю, будет ли хорошо. Но пока я живая, плохо окончательно не будет. Договорились?

Аппарат ответил ровным писком, я сжала её пальцы.

— Завтра у меня смена. Так что жди меня послезавтра. И попробуй только не дождаться.

Ответа, конечно, не было. Только ровное дыхание аппарата, тонкие трубки. Только кожа, кости и моя идиотская вера, за которую я цеплялась зубами.

Я вышла из реанимации, вытирая щёки рукавом. Коллеги смотрели жалостливо. Это раздражало почти сильнее равнодушия. Сочувствовать легко, когда чужая боль не требует от тебя ничего, кроме скорбного лица.

А мне нужна была не жалость.

Мне нужны были деньги.

И вот тут начиналась самая мерзкая часть моей жизни.

Человек, которого я ненавидела, оплачивал программу поддержки пострадавших. Благодаря этой программе Вера до сих пор была жива. Искусственное поддержание жизни — удовольствие дорогое. Моей зарплаты медсестры, пусть и старшей, хватало разве что на то, чтобы не умереть самой. И то без излишеств.

Все сбережения ушли детективу. Ремонт квартиры после землетрясения жрал остатки сил и денег. Стешу пришлось одать родилям на содержание. А теперь ещё начали поговаривать, что финансирование сократят.

Средства, видите ли, нужны пациентам с более оптимистичными прогнозами. А Вера… простите за медицинскую честность… “лежачий овощ”.

Я ненавидела этого политика. И была ему благодарна. От этого хотелось выть.

Потому что благодарность к человеку, который мог быть виновен в исчезновении Аньки, ощущалась как предательство. Как грязь под кожей. Как необходимость улыбаться палачу, потому что именно он держит руку на кислородном вентиле.

Если понадобится, я пойду к нему.

Буду просить. Давить. Торговаться. Умолять тоже буду, если другого выхода не останется. Хоть на коленях перед этим безупречно выглаженным чудовищем встану, лишь бы он продолжил платить.

Но сначала попробую не на коленях.

Я всё-таки не сразу сдаю высоту.

— Прости, Ань, — прошептала я.

Слова застряли в горле. Всегда приходится чем-то жертвовать. На тот момент я выбирала из двух зол меньшее. Анька пропала год назад, и сейчас я ничем не могла ей помочь.

А Вера была здесь. Тёплая, живая, на аппаратах, и пусть без сознания. Пусть врачи уже мысленно списали её в разряд безнадёжных.

Но живая.

И я обязана была сделать всё, чтобы она такой и осталась. Я выпрямилась и вытерла лицо. Плакать буду потом. Когда будет время. А сейчас — работать. Потому что потерю вас обеих я бы уже не пережила.

***

— Извините, — пробормотала я, не глядя, и торопливо стёрла салфеткой мокрые щёки.

Столкнулась я с кем-то почти у поворота. Не сильно, но достаточно, чтобы меня качнуло. Мужчина успел придержать меня за плечи.

— Это моя вина, — сказал он.

Я замерла. Не “смотри, куда прешь” или раздражённое “ничего страшного”. И даже не снисходительное молчание человека, которого случайно задела растрёпанная медсестра с красными глазами.

“Это моя вина”. Редкая нынче порода галантности. Почти музейный экспонат. Я подняла взгляд. Сначала увидела открытую ключицу в вороте рубашки. Потом подбородок. Потом лицо.

И только после этого поняла, что смотрю вверх. А я, между прочим, обладательница ста семидесяти шести сантиметров роста и к подобным унижениям судьбы не привыкла.

Мужчина был высоким. Харизматичным. Из тех, кого замечаешь даже сквозь душевный вакуум, потому что организм, зараза, иногда продолжает жить отдельно от твоей трагедии.

Я вымученно улыбнулась.

— Ещё раз простите. И спасибо.

Он всё ещё держал руки рядом с моими плечами, будто хотел убедиться, что я точно не рухну. Странная забота, непривычная и очень несвоевременная.

— Вам плохо? — спросил он.

— Мне? Нет, что вы. Я просто выгляжу как человек, у которого жизнь решила устроить выездное совещание прямо по лицу.

На его губах мелькнула улыбка, почти тёплая. Вот только мне сейчас было не до красивых мужчин с хорошими манерами. Меня ждал главврач реанимации.

А интуиция, эта нервная тварь, уже скреблась под рёбрами и шептала: разговор будет не из приятных.

— До свидания, — сказала я, отступая. — Простите, мне надо спешить.

И ушла, так и не спросив его имени.

***

— Я не буду этого делать.

Голос сорвался, но я даже не попыталась взять себя в руки. Напротив, за массивным столом, сидел Андрей Иванович — главврач отделения реанимации. Пожилой, спокойный, с лицом человека, который давно научился произносить чудовищные вещи мягким голосом.

— Мария Антоновна, постарайтесь успокоиться и присядьте.

Он налил воду в гранёный стакан и поставил передо мной. Я обхватила его трясущимися руками, сделала глоток и чуть не поперхнулась.

— Именно из-за ваших близких отношений с пострадавшей, — продолжил он, — Я предложил побеседовать с её родными лично вам. Вы сами знаете о сокращении программы. А у семьи Веры Кирилловны вряд ли надолго хватит средств, чтобы продолжить лечение самостоятельно.

— Это несправедливо.

Слова вышли жалкими, детскими и от этого ещё более злыми.

— Это жизнь, — жёстче сказал Андрей Иванович.

Я подняла на него глаза.

— Нет. Это бухгалтерия.

Он помолчал.

— Коллегия распределила оставшиеся средства. Ваша подруга в этот список не попала. Вы сами понимаете, насколько низкий процент вероятности улучшения у пациента, пролежавшего свыше года в коме.