Нечитаемое. Наш мир

Пара унций крови

«Тебе так повезло, Эвери», — шептали все друзья и подруги перед свадьбой.

«У вас идеальная семья, Эвери», — говорили друзья и подруги после свадьбы.

«Как ты могла, Эвери?!» — кричали все, когда она подала на развод.

Эвери самостоятельно добилась многого. Известных художников среди женщин можно было пересчитать по пальцам, и она входила в их число. Всё же живопись, как и всё, что могло принести славу и деньги, и по сей день оставалось уделом мужчин.

Ей завидовали подруги, она всегда была в центре внимания. А когда директор самой влиятельной в Нью-Йорке галереи сделал ей предложение, так и вовсе считали самой везучей девушкой в мире. Предложение, кстати, сначала было о выставке, а лишь потом руки и сердца.

Это был союз по расчёту, но Раут любил Эвери. Любил страстно и даже как-то болезненно. А Эвери… У неё была тайна, которую она никому не рассказывала. Она ненавидела секс в любом его проявлении. Раут же был обычным мужчиной с обычными для мужчины аппетитами.

Эвери иногда с ужасом вспоминала их грубый секс. Чужой запах на своём теле. Огромный член внутри, заполняющий почти до боли. И собственная текущая вагина — как самая предательская часть всего предающего её организма. Укусы и шлепки. Плевки в рот и лёгкое удушение. То, как Раут любил водить членом по её губам и кончать на лицо. Всё то, что Эвери так ненавидела.

Однажды Раут взял её прямо на крыше во время приёма, посвященного открытию выставки Эвери. Заставил наклониться на перила, сжал бёдра сильными руками и вошёл сразу на всю длину. Ему хватило пары мощных толчков, а Эвери только и мечтала о том, чтобы это закончилось.

Каждый её триумф был со вкусом унижения. Потому что после всех открытий, афтерпати, приёмов Раут приводил её домой, раскладывал на кровати, вылизывал всё тело, а потом трахал чуть ли не до потери сознания, заставляя в полубреду хвататься за полог кровати.

Они пробовали БДСМ, шибари, золотой дождь, пони-плей и свинг. Всё это было в равной степени отвратительно. Впрочем, не более отвратительно, чем обычный секс.

Эвери терпела, потому что так было правильно. Потому что так было задумано природой.

— Я ухожу, — сказала она обычным вечером, когда ничего не предвещало.

Раут рассмеялся и ничего не ответил. Он сидел на диване в домашнем свитере и джинсах и читал книгу.

— Я серьёзно.

— Ты не сможешь уйти, — просто сказал Раут. Так, как если бы говорил о невозможности летать без помощи самолёта.

— Почему? — наивно спросила Эвери. Брачный договор они подписывали не кровью вроде бы.

— Потому что я сделал тебя, — всё так же просто ответил Раут. — Ты обязана мне всем.

— Я не обязана тебе жизнью. И сейчас я эту жизнь хочу вернуть себе.

У неё ещё осталась капля самоуважения, которая сохранилась после тысячи минетов и спермы на лице.

Раут снял очки и отложил книжку.

— Эвери, не дури. Ты, как любой художник, словила звезду. Но поверь, одна ты в этом гадюшнике не выживешь. Тебя сожрут.

— И пусть, — жарко ответила она. — Пусть попытаются.

Всё равно это будет лучше, чем каждый день подставляться под мощный член и терпеть всю эту грязь.

Раут посерьёзнел.

— Я что-то сделал не так?

«Всё, ты всё сделал не так. Ты все эти пять лет не обращал внимания на мои чувства, а только имел как тебе хотелось».

— Нет, дело не в тебе.

— Это обычная отмазка, которую используют, когда хотят сказать противоположное.

— Просто отпусти меня?

Раут развёл руками.

— Да кто ж тебя держит-то? Но если уйдёшь, жизни тебе не дам. Ни одна паршивая галерейка в мире не будет выставлять твои работы.

И Эвери ушла в никуда.

Ей было страшно, больно и одиноко на этом пути. Независимость всегда стоит дорого, особенно если ты женщина, особенно если такая сломанная, как Эвери.

Жизнь повернулась к ней обратной стороной. Куда бы она ни звонила, ей отказывали. К кому бы ни обращалась, грубо обрывали разговор. Она стала изгоем в собственном мире. В мире искусства, в котором она ещё совсем недавно купалась в общей любви.

Она стала сторонним наблюдателем. Иногда её просили уйти с выставок, и тогда она закатывала скандалы. При ней в зале отказывались выступать именитые художники на своих лекциях. И тогда она тоже закатывала скандалы.

А ещё она тихо писала картины своей кровью и знала, что однажды мир ещё услышит о ней.

Эвери не видела Раута около года. И вот они неизбежно встретились на выставке, откуда её, по просьбе Раута, собирались выдворить. Эвери собрала в кулак все свои силы, всю свою боль и нереализованность и ударила. С Раута слетели очки. Стекло раскрошилось по полу.

Общественность с ужасом вздохнула. Боже, какой скандал. Эвери было всё равно. У неё в подвале лежали четырнадцать картин, написанных собственной кровью.

Она взяла осколки, покрасила их в синий, потому что это был любимый цвет Раута, и сделала из них сердце.

С этим сердцем она стояла на Таймс-сквер и предлагала его прохожим. Это засняли новостники и пустили в вечерний эфир. Об Эвери узнала вся Америка. Раут, наверное, рвал и метал.

К Эвери стали поступать предложения. Как деловые, так и романтические. Первые она рассматривала. Вторые — отклоняла. Впрочем, деловые партнёры, узнав, что картины написаны кровью, чаще всего испарялись. А вот перформанс с сердцем интересовал всех.

Но однажды ей пришло письмо на электронный адрес. Письмо от мужчины. Такое пронзительно честное и звеняще чистое, что Эвери не смогла остаться равнодушной. Мужчина писал, что в детстве ему неудачно сделали обрезание, и теперь он не способен заниматься обычным сексом, но в остальном он готов осыпать Эвери золотом и мехами, одарить любовью и нежностью.



Данила Москвитина

Отредактировано: 25.02.2020

Добавить в библиотеку


Пожаловаться