Неизбежное столкновение

- 3 -

      В по­недель­ник пос­ле уро­ков Ли­ка и Ле­онид встре­тились у школь­но­го па­рад­но­го вхо­да. Здесь, по обе сто­роны от крыль­ца, би­ли в гла­за пе­рели­вы бе­лых стен и ох­ро­во-се­рых пе­рего­родок меж­ду клас­са­ми. Ни­же плот­ных го­лубых и бе­жевых штор, ви­сящих там и тут на вер­хних эта­жах, на пер­вом эта­же вид­не­лась пус­тая раз­де­вал­ка. Пус­то­той сво­ей она на­поми­нала, что ско­ро тёп­лый май, а по­том и го­рячее ле­то, ког­да и в пря­мом, и в пе­ренос­ном смыс­ле при­дёт­ся по­потеть — не за го­рами эк­за­мены од­ни, эк­за­мены дру­гие, от­ветс­твен­ный вы­бор про­фес­сии и пос­тупле­ние. Об эк­за­менах и про­фес­сии, ко­неч­но, ду­мали, но точ­но не тог­да, ког­да пос­ле пя­ти — шес­ти уро­ков ока­зыва­лись на ули­це, под­став­ляя го­ловы, шеи и ру­ки сол­нечно­му све­ту.
      Ли­ка на­пева­ла «До сви­данья, наш лас­ко­вый ми­ша», по­ка ру­ка Ле­они­да не опус­ти­лась на её пле­чо. Ли­ка по­вер­ну­лась к пар­ню си­яющим ли­цом. Проз­ву­чало двус­то­рон­нее, пол­ное ра­дос­тных пе­режи­ваний «При­вет», и Ле­онид про­тянул де­вуш­ке три крас­ных гвоз­ди­ки.
      — Спа­сибо, — Ли­ка при­пала к цве­там. Во­лос её не­пос­лушно за­лез в упа­ков­ку. — М-м-м, — Ли­ка заж­му­рилась, — за­пах изу­митель­ный.
      Она хо­тела ска­зать что-то ещё, но, ви­димо, по­ка не зна­ла, как.
      — Ста­рал­ся! — рас­плыл­ся в улыб­ке Ле­онид. Он го­ворил прав­ду. Се­год­ня у де­сято­го «А» бы­ло на це­лых два уро­ка мень­ше, чем у «Б», и Ле­онид ус­пел ку­пить не толь­ко цве­ты, но и… — Два би­лета на «Ка­нику­лы у мо­ря».
      Ли­кины гла­за заб­лесте­ли.
      — Я хо­тела пой­ти на этот фильм с Саш­кой! Но она пос­пе­шила до­мой, а са­мой ид­ти не ин­те­рес­но.
      — Зна­чит, пой­дём вмес­те.
      — Ре­шено.
      Ле­онид, как джентль­мен — да­му во­сем­надца­того ве­ка, взял Ли­ку под ру­ку. Толь­ко прой­тись так же ин­телли­ген­тно не по­лучи­лось. На уг­лу шко­лы Ли­ка что-то шеп­ну­ла.
      — А?
      — Мы по­хожи на пин­гви­нов.
      Се­кун­ду Ле­онид со­об­ра­жал, а по­том ре­бята вдво­ём прыс­ну­ли сме­хом. И шли уже, по сво­им сло­вам, как нор­маль­ные со­вет­ские граж­да­не.
      Нав­сегда сох­ра­нились в юно­шес­кой па­мяти два ча­са, раз­де­ляв­шие мед­ленную пе­шую про­гул­ку от вто­рой шко­лы до «Про­метея» — чис­то­го, свет­ло­го зда­ния ки­ноте­ат­ра, ом­ра­чён­но­го лишь па­мят­ни­ком. Чёрт зна­ет по­чему, па­мят­ник Про­метею Ле­они­ду не нра­вил­ся: чёр­ный, как из стра­шил­ки, му­жик, все­ми сво­ими мыш­ца­ми — что на­зыва­ет­ся, си­ла есть ума не на­до — нап­ря­жён­но сто­ит сре­ди кам­ней, и ка­жет­ся, буд­то он ви­ной не­ров­но ле­жащим, кое-где раз­дроб­ленным кам­ням. Воз­нёс ру­ки к не­бу и дер­жит огонь, то ли не чи­тая пла­катов «Огонь друг, огонь враг», то ли ду­мая, что всег­да смо­жет уп­равлять ог­нём и ни ра­зу не обож­жётся сам, не обож­жёт дру­гих. Что-то край­не неп­ри­ят­ное, вы­зыва­ющее мыс­ли унич­то­жить па­мят­ник та­илось в этой ат­ле­тичес­кой гру­де. Единс­твен­ный плюс уродс­тва Про­метея был в том, что Ле­онид не об­ра­тил на не­го ни­како­го вни­мания, кро­ме быс­тро­го от­вра­щения, и от­то­го прек­расный об­раз Ли­ки чёт­че от­пе­чатал­ся в па­мяти. Ли­кины гвоз­ди­ки пы­лали ин­дий­ским крас­ным пла­менем, а ле­беди­ной кра­соты ли­цо си­яло от их за­рева яр­че сол­нца. Так кра­сиво! Так по-нас­то­яще­му!

      «Не­дав­но я пред­ста­вил гро­тес­кное сви­дание сов­ре­мен­ности.
      Ли­ка на­пева­ет: «На ла­буте­нах нах и в оху­итель­ных шта­нах». Я ед­ва ка­са­юсь её пле­ча, и она, вздра­гивая, одёр­ги­ва­ет мою пос­ты­лую ру­ку. Ей стран­но и неп­ри­ят­но. Её взгляд го­ворит о са­модос­та­точ­ности и не­зави­симос­ти, пол­ных пре­неб­ре­жения, а не гор­дости.
      Я да­рю ро­зы не по­тому что они кра­сивые, а по­тому что это единс­твен­ные цве­ты, ко­торые я знаю. При этом дру­гих про­да­ёт­ся прос­то мо­ре! А ког­да-то мне бы­ли из­вес­тны и ли­лии, и гер­бе­ры, и страс­тоцве­ты, и неж­ные зван­цы ран­ней вес­ны — про­лес­ки, хо­тя про­дава­лись-то ку­да ни глянь од­ни гвоз­ди­ки.
      Ли­ка фо­тог­ра­фиру­ет­ся…
      Нет, не фо­тог­ра­фиру­ет­ся — а фот­ка­ет­ся. Ей не на­до мыс­лить, вклю­чать фан­та­зию, фо­куси­ровать кадр, пе­режи­вать, по­лучи­лось ли (и на вся­кий слу­чай де­лать до­пол­ни­тель­ный сни­мок), пла­тить за про­яв­ле­ние плён­ки и ждать ука­зан­ной на лис­тке да­ты, не на­до за­ботить­ся об ис­кусс­тве фо­тог­ра­фии. Вов­се не фо­тог­ра­фии, а ФОТ­КИ со штам­по­ван­ной ку­коль­ной по­зой и взгля­дом «А у ме­ня есть ро­зы и лю­боффь!» тут же за­лива­ют­ся в ин­стаг­рам и пред­став­ля­ют со­бой те­кущие ре­кой лай­ки. До них за­лай­ка­ли из­де­лия из ло­зы.
      Я про­тяги­ваю два на­поми­на­ющих че­ки из «Клас­са» би­лета на «Пять­де­сят от­тенков се­рого». Ли­ка виз­жит от ме­хани­чес­ко­го, под­ме­ня­юще­го ра­дость чувс­тва и тя­нет ме­ня в ки­нош­ку. На ру­ке ос­та­нут­ся си­няки. По пу­ти де­ла­ет ещё с дю­жину сним­ков.
      Я ви­дел по­доб­ное в тех снах…
      У Ли­ки был бе­лый пря­мо­уголь­ный ап­па­рат, по­хожий на ай­фон. Ли­ка пу­гала ме­ня тем, что фот­ка­ла всё под­ряд: име­ющее и не име­ющее ху­дожес­твен­ную цен­ность, рас­по­ложен­ное вбли­зи и вид­не­юще­еся че­рез фут­боль­ное по­ле. С та­ким ус­пе­хом мож­но один бог зна­ет для че­го сде­лать сот­ню сним­ков пи­онер­ско­го гал­сту­ка. Без пре­уве­личе­ния — фот­ка­ла еже­секун­дно.
      Щёлк!.. Щёлк!.. Щёлк!..
      Я не был го­тов при­нять но­вый, не­доб­рый звук не­из­вес­тно­го, слож­но­го ме­ханиз­ма, и его прит­ворно бе­лые, на са­мом де­ле блёк­лые, не по­хожие на яр­кие «ко­ников­ские» вспыш­ки. В блёк­лости не бы­ло чес­тнос­ти и от­кры­тос­ти нас­то­яще­го спо­соба съ­ёмок, за­то кар­тинка обе­щала вый­ти соч­ной. Я не был го­тов при­нять неч­то боль­шее, чем стран­ный фо­то­ап­па­рат, но не­из­менно с ним свя­зан­ное.
      Щёлк! — И воз­дух раз­ди­ра­ет тра­хею, точ­но злоб­ная ста­руха За­суха, по­бедив­шая Онг Зея, осу­ша­ет гор­ло.
      Щёлк! — И сер­дце выс­ту­кива­ет ритм ко­пыта­ми бу­ден­но­вис­кой ло­шади.
      Щёлк! — И го­лова кру­жит­ся, как в детс­тве на ка­русе­ли. Толь­ко не бы­ло ни­чего по-дет­ски при­ят­но­го и без­за­бот­но­го.
      Кля­нусь, я счи­тал, что пе­редо мной не Ли­ка, а чу­дови­ще в об­ра­зе лю­бимо­го че­лове­ка. Оно со­вер­ша­ло не­логич­ные пос­тупки. Ведь ни­какой нор­маль­ный че­ловек (а Ли­ка бы­ла не прос­то нор­маль­ной — она бы­ла и есть луч­шей) не ста­нет де­лать де­сят­ки од­но­тип­ных, не­ин­те­рес­ных фо­то школь­но­го крыль­ца, клумб, кус­тов, ста­ди­он­ных труб, чья крас­ка веч­но лип­ла к ру­кам, от­да­вая ме­тал­ли­чес­ким за­пахом, и зда­ний по пу­ти в ки­но.
      Всё, что по­пада­ло в объ­ек­тив ка­меры — и ста­ди­он, и парк, и жи­лые до­ма, в осо­бен­ности жи­лые до­ма — ка­залось мне опас­ным, хо­тя внеш­не выг­ля­дело по обык­но­вению при­лич­но.
      Я хо­тел убе­жать ку­да-ни­будь, но чу­дови­ще в об­ра­зе Ли­ки (те­перь я был уве­рен, что пе­редо мной не че­ловек) воз­буждён­но от­кры­вало рот, вы­совы­вало язык в круп­ных яз­вах и шеп­та­ло зме­иным ши­пени­ем:
      — Смот­ри, что я де­лаю. Раз­ве не кра­сиво, что я де­лаю?..
      Но­вые яз­вы по­яви­лись вок­руг рта, уро­дуя Ли­кину кра­соту, выс­ту­пили на лбу, пок­ры­ли шею. Яз­вы, быв­шие на язы­ке, ста­ли уве­личи­вать­ся, буд­то внут­ри каж­до­го зак­ры­того на­рос­та ше­велил­ся рас­ту­щий, го­товый вы­лупить­ся червь.
      Я зак­ри­чал (ут­ром ма­ма ска­зала, что я мы­чал во сне). Но­ги мои, как и бы­ва­ет во сне, ста­ли ват­ны­ми. Бе­жать я не мог. Но тут вспом­нил, что ес­ли не по­луча­ет­ся убе­жать, на­до… взле­теть. Для это­го нуж­но заж­му­рить­ся, сос­ре­дото­чить­ся и нес­коль­ко раз взмах­нуть ру­ками.
      Я взмах­нул — и ни­чего.
      Взмах­нул сно­ва. Тут-то вся ули­ца и весь го­род по­тяну­ли ме­ня об­ратно. Го­род, впер­вые по­казав­ший­ся опас­ным, за­сосал ме­ня бо­лот­ной ти­ной, при­бил но­ги к ас­фаль­ту, ка­мен­ной тя­жестью опус­тил го­лову и ос­та­вил прак­ти­чес­ки без сил. Я не мог ни взле­теть, ни убе­жать, ни прос­нуть­ся. Я мог толь­ко наб­лю­дать за дей­стви­ями тва­ри. А наб­лю­дать бы­ло за чем. Да здравс­тву­ет веч­ный кош­мар!
      Чу­дови­ще фот­ка­ло всё но­вые и но­вые зда­ния, и я ви­дел, как они по ме­ре жут­кой, неп­рекра­ща­емой фо­тосес­сии ста­новят­ся ста­рыми, об­шарпан­ны­ми, заб­ро­шен­ны­ми. Нес­мотря на то, что до­ма бы­ли пос­тро­ены из кир­пи­ча и бе­тона, они обыч­но ды­шали зе­ленью и све­жестью, а те­перь прев­ра­тились в съ­ёжив­ши­еся се­рые брус­ки че­го-то мёр­тво­го. Про­дол­жая жут­кое дей­ство, чу­дови­ще об­ра­щалось ко мне. В его сло­вах та­илось нам­но­го боль­ше страш­но­го, чем в об­ли­ке.
      — Раз­ве не кра­сиво то, что я де­лаю? Я всё де­лаю пра­виль­но, — го­лос до­нёс­ся из глу­бин ис­си­не-крас­но­го, раз­ла­га­юще­гося нут­ра. Чу­дови­щу дос­тавля­ло удо­воль­ствие ак­центи­ровать вни­мание на чём-то, че­го я не по­нимал. — Ес­ли всё сде­лать пра­виль­но, я бу­ду сво­боден. Вы не лю­бите свой го­род так, как по­любят его по­том­ки. Ва­ши де­ти, ва­ши вну­ки по дос­то­инс­тву оце­нят его кра­соту… По­чему вы ос­та­нови­ли ме­ня три го­да на­зад? Я уже тог­да мог стать прек­расным ги­дом для вас и ва­ших де­тей. По­чему заг­на­ли в тес­ную, душ­ную клет­ку, от­ку­да сно­ва пы­та­етесь кон­тро­лиро­вать? Ес­ли вы ещё не по­няли, — ска­зало неч­то ти­хо и осо­бен­но гроз­но, — ме­ня не­воз­можно кон­тро­лиро­вать. Я не мир­ный. Я не же­лаю быть мир­ным.
      Неч­то — нам­но­го поз­же я по­нял, что имен­но, а ведь оно уже ска­зало, чем яв­ля­ет­ся и что на­мерен­но сде­лать, — приб­ли­жалось ко мне мед­ленно, зная, что мне и так не убе­жать. Боль­ши­ми жи­же­об­разны­ми кус­ка­ми с не­го па­дала плоть. С та­ким зву­ком сколь­зкую дох­лую ры­бу выт­ря­хива­ют из меш­ка. Монстр, дав­но по­теряв­ший че­лове­чес­кое по­добие, на­поми­нал муль­тяш­ный ске­лет с па­риком в фор­ме Ли­киных во­лос. По­том я ви­дел по­доб­ное в се­рии «Knock, knock» «Нас­то­ящих охот­ни­ков за при­виде­ни­ями».
      Грань меж­ду ре­аль­ностью и не­ре­аль­ностью ста­ла тон­кой, и в ка­кой-то мо­мент я по­нял, что сплю.
      — Прос­нись! — ве­лел я сам се­бе.
      Че­реп ос­ка­лил­ся.
      — Прос­нись! — пов­то­рил я, чувс­твуя при­лив по­терян­ных сил.
      Кон­ту­ры чу­дови­ща рас­плы­лись, и вмес­то не­го по­явил­ся чёр­ный фон — ещё не ре­аль­ность, но уже и не страш­ный сон; от­кры­лась дверь, со­еди­ня­ющая ми­ры. Сто­ял воп­рос: удас­тся мне прос­нуть­ся и по­пасть в ре­аль­ный мир или чу­дови­ще ос­та­вит ме­ня в грё­зах? (Как у Кин­га. «Об­ве­дут монс­тра вок­руг паль­ца… или Оно набь­ёт брю­хо?») Что­бы не слу­чилось вто­рого, я не прос­то силь­но — я ДИ­КО по­желал боль­ше не спать в эти сут­ки.
      Я стал ду­мать…
      Во сне, ес­ли, ко­неч­но, пос­та­рать­ся, мож­но бе­зоши­боч­но ум­но­жать двуз­начные чис­ла, со­чинять чет­ве­рос­ти­шия и вспом­нить «Бо­роди­но» до стро­ки «Бо­гаты­ри — не вы!» А мож­но ли не так нап­ря­гать па­мять, как ин­ту­ицию? Мож­но ли по­нять, ка­кой се­год­ня день, ка­кое вре­мя су­ток?.. Я не знал, мож­но ли, но по­пытал­ся. И я по­нял, я ощу­тил: ут­ро. Его не вы­мучен­ная, ус­ла­дитель­ная вяз­кость вли­лась в мою квар­ти­ру, мою ком­на­ту и опус­ти­лась, как па­ути­на, на мои пле­чи. В ис­че­за­ющем ми­ре сто­ял уны­лый, гри­фель­но­го цве­та ве­чер, и вяз­кость его нес­ла тя­жёлые тём­ные то­на.
      Ве­чер — не нас­то­ящий. К то­му же, весь­ма неп­ри­ят­ный. Я не хо­тел

      (что­бы Оно на­било брю­хо)

      ос­та­вать­ся в ве­чере, на­еди­не с монс­тром ждать злой, бе­зум­ной но­чи.
      Ут­ро — нас­то­ящее. Спо­кой­ное и бе­зопас­ное. В нём сли­ва­ют­ся реч­ной ве­тер и цве­точ­ный аро­мат. В нём ме­ша­ют­ся крас­ки за­горе­лых му­жиц­ких лиц и тон­кой тка­ни со­вет­ских де­вичь­их плать­ев.
      — Я хо­чу быть там, где ут­ро. Я хо­чу прос­нуть­ся! Сей­час же!
      По­думав так, я ощу­тил теп­ло­ту кро­вати, но про­дол­жал ви­деть ске­лет в па­рике из Ли­киных во­лос. Ске­лет выг­ля­дел па­рали­зован­ным: буд­то его опус­ти­ли в кол­бу и зас­пирто­вали. Он не мог при­чинить мне вре­да и не на­жимал кноп­ку фо­то­ап­па­рата, не унич­то­жал мой го­род. Не­яс­ным ви­дени­ем он по­яв­лялся на па­ру се­кунд и сме­нял­ся чер­но­той, по­яв­лялся и ис­че­зал, как изоб­ра­жение на те­леви­зоре, ког­да тот быс­тро вклю­ча­ют и вык­лю­ча­ют, вклю­ча­ют и вык­лю­ча­ют. А по­том…
      По­том ни­чего.
      Ког­да чу­дови­ще ис­чезло (не на­сов­сем, я чувс­тво­вал, но ка­кая раз­ни­ца? Оно про­пало не мень­ше, чем на сут­ки) и всё пе­ред гла­зами ста­ло чер­но­той, в ле­вом ниж­нем уг­лу тем­но­ты я раз­гля­дел мо­ре цве­тов, на­поми­на­ющих пав­ли­ний хвост. И всё по­нял: чер­но­ту и раз­ноцвет­ный, на­поми­на­ющий цве­ты узор соз­да­вали мои же зак­ры­тые ве­ки. Я УЖЕ прос­нулся, но не сра­зу от­крыл гла­за.
      Что ска­зать, тем ут­ром я ока­зал­ся имен­но тем со­ней, ко­торо­го осуж­да­ет в пес­не о за­ряд­ке «Пи­онер­ская зорь­ка». На­руч­ные ча­сы, са­мые пра­виль­ные и ни­ког­да не ос­та­нав­ли­ва­ющи­еся, по­казы­вали 11:30. Не пом­ню, что­бы ког­да-ли­бо спал так дол­го, по­чему же тог­да прод­рых до по­луд­ня? От­вет при­шёл сра­зу, но был по­ка ин­ту­итив­ным, не в пол­ной ме­ре по­нят­ным. По­тому что сны ста­нови­лись всё ре­аль­нее и ре­аль­нее. Ка­кими бы страш­ны­ми они ни бы­ли, они оз­на­чали что-то чрез­вы­чай­но важ­ное, и я чувс­тво­вал, что дол­жен был не бо­ять­ся, а дей­ство­вать.
      Поз­же я до­гадал­ся, а сей­час точ­но знаю, что бы­ли и дру­гие лю­ди, ви­дев­шие ве­щие сны о том же са­мом. Ес­ли на­до, Все­лен­ная де­ла­ет экс­тра­сен­са из прос­то­го граж­да­нина».