Неизменная любовь

Эпизод 1.18 "Он мне нужен"

Паясо придержал для меня входную дверь, но такая обходительность меня только расстроила. Я не то чтобы совсем не доверяла словам американского парня. Это было бы нечестно по отношению к нему, ко всему его поведению за истекшие сутки, а ведь пошел уже второй день совместного проживания. Скорее понимала, что одна секунда может все изменить — вернее, покачивание бедрами на ступеньках прямо перед его носом. Я даже боялась поправить чуть приспущенную бретельку… Что придет парню на ум? Опять подумает, что я чего-то хочу…

А я действительно хочу… И от этого своего хотения мне противно. Я совсем не уверена, что сумею оттолкнуть его, обними он меня снова. Что это? Вермут? Или магнетическое влияние молодого тела? Перед глазами все как в тумане. Быстрее под душ, чтобы смыть наваждение с тела… И из души, что намного важнее.

— Я первая в душ! — сказала я и, не дожидаясь даже кивка, бросилась в ванную комнату, где остался мой рюкзак.

Замок щелк. Кран чух. И я плеснула себе в лицо холодной водой. Заморгала. Часто-часто. И состроила своему отражению рожу, явственно обозначив даже еще только намечающиеся морщины. Я старая баба. Я не могу нравиться молодому парню. Что ему нравится во мне — так это возможность получить бесплатный, ни к чему не обязывающий, секс. Не более того. С выключенным светом. Чтобы противно не было. А что у меня?

Да тоже самое! С одним исключением: мне не надо выключать свет. Мне наоборот хочется смотреть на молодое подтянутое тело, сжимать в экстазе длинные дрожащие пальцы, пробовать на вкус болтливый язычок… Мальчики целуются немного иначе, чем взрослые мужчины. Даже те мальчики, к которым ничего не чувствуешь, могут вызвать внизу живота болезненную пульсацию только потому, что они мальчики.

И я стянула трусы, швырнула в раковину и открыла воду. Этот запах заводит мужчин, а женщин заставляет скрежетать зубами от досады, что потеряли контроль над ситуацией. Бог, видимо, создавал Адаму пару в плохом настроении!

Отжав воду, я сжала ткань в кулак и пригрозила им своему отражению: ты, Яна, знала, что так будет! Затем спрятала мокрый комок под молнию в маленький кармашек рюкзака и закусила губу. Нет, не знала. Не послушала маму, когда та в исступлении кричала, что твой избранник старше тебя на двадцать лет и когда ему будет шестьдесят, тебе будет всего сорок.

Но кто в семнадцать может знать, что такое «всего сорок»? Сорок — это через четверть века, это уже глубокая старость. Глядя на мать, разве могла я предположить, что в сорок все еще буду женщиной, которой надо то, что в шестьдесят мужчина дать ей уже не может?

Я снова тряхнула головой. Нет, надо просто подумать о чем-нибудь хорошем. Если не из настоящего, которое заключено сейчас в присланной Славкой фотографии кухни с новой посудомоечной машиной, то хотя бы из прошлого. Такого ведь недалекого.

Всего каких-то там четверть века тому назад, Янка, ты с замиранием сердца ждала своего Славку под памятником Пушкину на площади Искусств, в окружении театров и музеев. Ждала, потому как выскочила из дома раньше, чем планировала, потому что тебе не дали надеть шубу! Помнишь же? Помнишь как эта дура орала:

— Ты хочешь, чтобы ее украли? Надевай дублёнку! Иначе вообще никуда не пойдешь!

Она не была дурой, но в тот момент ты ее ненавидела! Шуба, конечно, промокла бы под мокрым снегом. Но пойти на свидание в дубленке… На свидание! Янка, не ври только, что ты просто шла в ресторан. Не ври мне, сорокалетней бабе!

Ты все решила тогда, когда он выстрелил тебе в спину словами — будь взрослой. И ты решила ей быть. Стать. С ним. Ну ведь решила? Иначе какого фига ты, малолетняя дура, напялила наряд, через который просвечивал лифчик? Да хоть искусай сейчас все губы! Ты все решила тогда. Или даже раньше. На кухне, когда вместо дурацких производных поняла другое, нечто намного серьезнее, чем курс школьной математики. Ты поняла, что Березов мужчина. Да, да, тот самый, из песни Ирины Аллегровой, которую крутили тогда везде, где только можно: ты мне нужен — ты не такой, как все. И плевать, что когда-то я называла тебя дядей…

Господи, почему же раньше я не замечала, насколько ты, Березов, красив. Как у тебя получалось скрывать от меня свою красоту столько лет? Где ты ее прятал? Как и пистолет, под спортивным костюмом, что ли? Но ведь я уже столько лет не видела на тебе тех трех дурацких белых адидасовских полосок. Вот и сейчас на тебе белая рубашка, сине-серый галстук и темно-серый пиджак. Ты таким был и утром? Разве?

Но на тебе точно не было тогда пальто, а сейчас оно, расстегнутое, летит за тобой, точно плащ прекрасного принца. Нет, не из сказки, а с другой планеты. Принца… Только не маленького. А взрослого. Серьезного. Настоящего мужчины. Это папа уже старик, а Березов нет и никогда им не будет. Никогда не сядет нога на ногу с газетой, пусть в ней даже напечатают все котировки Нью-Йоркской биржи!

Ведь ты не постареешь, нет? Обещаешь? Обещаю… Ведь именно это говорит твой горящий взгляд. Или ты просто запыхался? Не может же того быть, что ты ко мне бежал! Хотел оказаться первым под памятником. Не получилось! Я тебя обскакала! Ну… Кто кого пригласил на свидание, а? Ну, конечно же, я пригласила тебя. У тебя бы, Березов, не хватило на это смелости!

— Янка, давно стоишь?

Вечность. И жду, когда ты меня поцелуешь. Не в лоб, не в щеку и не, не дай бог, в нос. А по-настоящему! Я ведь молящим котенком смотрела тебе в глаза, а ты просто взял меня за руку. Не понял? Или проигнорировал?

— Куда пойдем?

— Куда скажешь…

Неужели ты даже не расслышать злобы в моем голосе? Или снова сделал вид, что не видишь, что глаза у меня на мокром месте?

— Хочешь пиццу? У тебя как раз соответствующий для нее вид!

Это он хотел пошутить или унизить? Да, на мне зеленая пропитка и зеленый берет, но я не зеленая школьница. Я почти выпускница.